Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 69)

Гюнтер кивнул:

– И другим арийцам: голландцам, скандинавам и тем из восточноевропейцев, кто отвечает расовым критериям. Это наш долг. Таково предназначение Германии.

– Немецкие фермы на Каспии, каково?

– Да, – спокойно согласился Гюнтер. – И грандиозные мемориалы в честь павших, таких как мой брат. Я слышал разговоры об этом в Берлине: громадные обелиски высотой в сотни футов, увенчанные вечным огнем, свет которого будет озарять округу по ночам.

С минуту они молча смотрели друг на друга.

– Над чем вы здесь работаете? – спросил наконец Хаузер.

– Боюсь, это конфиденциально. – Гюнтер улыбнулся. – Но если все пойдет хорошо, у вас появится новый клиент.

– Мы всегда найдем местечко для очередного постояльца. После минувших выходных тут скопилось немало немецких евреев – тех, которые бежали сюда в тридцатые и сумели спрятаться среди английских сородичей в сороковом году, когда возвращали немецких граждан.

Гюнтер покачал головой:

– Евреи всегда стоят друг за друга.

– Вот почему у нас полно работы в России – выщелкиваем тех, кто остался за линией фронта.

– Новости из Берлина есть?

– Нет оснований полагать, что фюреру стало лучше. – Хаузер снова бросил на собеседника значительный взгляд. – Мы должны сделать так, чтобы после его ухода власть перешла к нужным людям.

– Согласен.

– Вчера я видел, как Роммель вышагивает по вестибюлю: в мундире, надменный, хмурый, весь такой из себя, как обычно. – Хаузер хохотнул. – Слышали, как на церемонии в День поминовения в него швырнули краской?

– Да, разговоров было много.

– Выходка со стороны самодеятельной английской группы. Мы с ними тут разобрались. Будь это Сопротивление, Роммелю отстрелили бы башку. Пожалуй, оказали бы нам услугу, – добавил Хаузер.

– Да. Если Гитлер умрет и военные попробуют захватить власть, Роммель, скорее всего, будет с ними.

– А мы – с рейхсфюрером Гиммлером. У него под рукой миллион солдат из военных частей СС, готовых выступить в любой миг, так что беспокоиться не о чем.

– Надеюсь.

Хаузер источал воинственную уверенность, а вот Гюнтер снова ощутил липкий холодок, страх при мысли о невообразимом прежде столкновении германских сил между собой.

Сайм должен был заглянуть к Гюнтеру в четыре. Оставалось полтора часа. На столе у Гюнтера стояла подпертая книгами копия университетской фотографии Манкастера. Он снова посмотрел на нее: если долго вглядываться в мелкие зернистые изображения лиц, взгляд перестает фокусироваться. Гюнтер встал. В расположенной поблизости штаб-квартире Общества англо-германской дружбы проходила выставка «Из пепла к славе: двадцать лет национал-социалистической Германии». Он решил заглянуть туда, чтобы проветрить мозги. Все было организовано превосходно: переходя из зала в зал, Гюнтер узнавал, как Германия пережила поражение и хаос в 1918 году, ужасы инфляции, Депрессии, засилья евреев. Затем приход фюрера, восстановление государства, завоевание Центральной Европы и поражение Запада, эпохальная схватка в России. Гюнтер снова ощутил подъем духа. «Я – живой свидетель всего этого, – думал он. – Участник величайшего приключения в истории».

Он вернулся в Сенат-хаус. Входя в парадную дверь, он заметил Сайма, который сидел на той же самой скамейке, что и несколько дней назад, и наблюдал, как сотрудники посольства встречают делегацию германских предпринимателей. На узком лице блуждала задумчивая улыбка, одна нога приплясывала, как всегда. Гюнтер подошел к нему. Сайм поднял глаза и встал.

– Думаю, мы установили личность одного из приятелей Манкастера, – негромко произнес он.

Старый наставник Манкастера, только что вернувшийся из Дании, сообщил ключевую информацию:

– Этого Дэвида Фицджеральда преподаватель запомнил лучше, чем самого Манкастера. Он его учил. – Сайм заговорил, искусно подражая небрежно-утомленному выговору представителей верхушки английского общества: – «Фицджеральд был очень представительным молодым человеком; мог бы стать вполне харизматичным, если бы постарался. Но он принадлежал к числу серьезных мальчиков из классической школы, которые предпочитают сливаться с тусклой толпой. Манкастер делил с ним жилье, и Фицджеральд взял его под крыло. Лично у меня от Манкастера мурашки шли по коже». – Инспектор вернулся к обычному голосу: – Складывается впечатление, что старый фанфарон запал на Фицджеральда. – Он прищурил глаза. – Компания Фицджеральда выступала против умиротворения, как припомнил профессор.

– А другой, светловолосый? Опознанный как Джеффри Дракс?

– Он его не помнит.

– И нам все еще ничего не известно о женщине. Тем не менее… – Гюнтер пролистал свои заметки о студентах и нашел ту, которая относилась к Дэвиду Фицджеральду. – Государственный служащий, – проговорил он. – Министерство доминионов.

– Да, – подхватил Сайм. – Государственный служащий.

Он устремил на Гюнтера странный, оценивающий взгляд. Инспектор выглядел даже более напряженным и дерганым, чем обычно.

– У меня есть вот это, – продолжил Сайм и положил на стол фотографию. На ней был изображен один из парней со взятого на квартире снимка, изображение было увеличено и стало зернистым. Симпатичное лицо с серьезным выражением, как и сказал наставник. Темные волнистые волосы. Похож на ирландца. Инспектор снова заговорил: – Этим утром я поручил курьеру поехать и показать эту фотографию старику, жившему рядом с Манкастером, в соседней квартире. Он прислал записку, ответив, что Фицджеральд определенно был одним из посетителей.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Гюнтер.

– Мы, англичане, тоже бываем эффективными.

– Знаю.

– Конечно, существует вероятность, что Манкастер всего лишь позвонил Фицджеральду, как старому приятелю, и попросил помочь вытащить его из этой дыры. У Фицджеральда, насколько нам известно, нет никаких связей с Сопротивлением, как и у Дракса, если именно он был вторым посетителем.

– Тогда зачем им обыскивать квартиру? Вот что не выходит у меня из головы. – Гюнтер снова заглянул в свои записи. – Как вижу, его жена из семьи пацифистов?

– Но пацифисты не симпатизируют Сопротивлению. Слишком много насилия. Слышали, кстати, что в Ливерпуле вчера взорвали броневик? Мерзавцы. – Помолчав, Сайм добавил: – Фицджеральд состоит на государственной службе с тридцать восьмого года, с перерывом на службу в армии.

– Да. Воевал в Норвегии.

Сайм набрал воздуха в грудь:

– Если Фицджеральд работает на Сопротивление и состоит на государственной службе, он представляет собой угрозу для безопасности Британии, – сказал инспектор. – Нам неизвестно, к какой информации он имеет доступ по работе и, соответственно, что` может передавать им. Мой суперинтендант говорит, что нам следует его допросить. Нам, то есть особой службе. Мы не можем просто так отдать его вам.

Сайм коротко улыбнулся, наполовину извиняясь, наполовину бросая вызов.

– Я понимаю вас, – сказал Гюнтер. – Думаю, мне нужно переговорить со штандартенфюрером Гесслером.

– Конечно. – Сайм снова улыбнулся, на этот раз лукаво. – Вот только мне кажется, что комиссар особой службы уже переговорил с ним.

Когда Гюнтер вошел в кабинет Гесслера, штандартенфюрер выглядел осунувшимся и изможденным, слишком уставшим, чтобы ругаться и кричать. Комиссар особой службы действительно переговорил с ним насчет Фицджеральда, и они пришли к компромиссу: Фицджеральда, как государственного служащего, совместно допросят Сайм и Гюнтер. Серьезность проблемы внутренней безопасности нельзя сбрасывать со счетов.

– А Министерство здравоохранения по-прежнему упирается насчет Манкастера, – сказал Гесслер. – Кто-то из Берлина должен поговорить с министром, но пока так и не поговорил. Черт знает, что там происходит в Берлине. Но если что-нибудь пойдет не так, вы знаете, с кого спросят. – Он глянул на Гюнтера с проблеском прежней яростной энергии. – Итак, смысл сделки в том, что вы с Саймом пойдете в Уайтхолл и поговорите о Фицджеральде с его непосредственным начальником. Указать Министерству доминионов на то, что в нем работает сторонник Сопротивления, – это для особой службы как бальзам на раны.

– Помогает в подковерной борьбе с МИ-пять?

– Именно. – Гесслер кисло улыбнулся. – А нам в посольстве известно все о подковерных войнах, не так ли? В конце концов, если не разуверитесь, что он и есть ваш подозреваемый, можете вдвоем арестовать его и доставить на допрос.

– Куда? – осведомился Гюнтер невозмутимо.

– Сюда, в Сенат-хаус. Но непременно вы оба. Насколько понимаю, это самое большее, на что согласится комиссар особой службы.

– Если Фицджеральду что-то известно о секрете Манкастера, о нем узнает и Сайм, – заметил Гюнтер.

– В таком случае, как я уже говорил, с Саймом придется разобраться. Если привезете Фицджеральда с собой, захватите на допрос пистолет, – цинично подытожил штандартенфюрер.

– Но как мы объясним убийство Сайма?

– Это проблема Берлина, – отрезал Гесслер. – Указания сверху однозначны: любая информация, которой располагает Манкастер, предназначается только для нас.

Вернувшись в свой кабинет, Гюнтер рассказал Сайму о предстоящем совместном допросе. В поведении инспектора появилась несвойственная ему прежде самоуверенность – соотношение сил изменилось, или, по крайней мере, так полагал Сайм. Гюнтер теперь пришел к мысли, что от него и впрямь необходимо избавиться. Этот человек пытался стравить между собой немецкое и британское ведомства, рассказал своему комиссару о проблеме с Манкастером как государственным служащим, не предупредив Гюнтера. Ему стоило бы задуматься, к чему это может привести. Слишком высокое мнение о себе ослепило его, подумал гестаповец.