Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 68)

– Это касается одной проблемы по работе, которую нужно решить. Я буду очень благодарна, если смогу поговорить с ним.

– Минуту, пожалуйста.

Сара закрыла микрофон рукой и посмотрела на Дэвида.

– Чего она хочет? – спросил он.

– Говорит, что на работе проблема, и хочет обсудить ее с тобой.

– Черт.

Дэвид потянулся за трубкой. Сара осталась стоять рядом, чтобы слышать. Ей вспомнилось лицо Кэрол Беннет на корпоративе: узкое, напряженное, хищное.

– Алло, Кэрол, – произнес Дэвид удивленным тоном. – Что случилось? Почему ты звонишь мне домой?

– Почему ты оставил записку о том, что не придешь на завтрашний концерт? Это мистер Хабболд попросил тебя сделать?

Сара слышала ее: женский голос зазвучал громче, в нем появились нотки паники.

– Нет, – ответил Дэвид. – Я же все написал. Мне пришлось уехать на похороны, и на работе я буду только завтра. Мы только что вернулись.

– Только одно… Тебе задавали вопросы насчет исчезнувшей папки?

Дэвид помедлил, потом сказал:

– Понятия не имею, о чем ты.

– Дело в том, что они расспрашивали меня, и, боюсь, у меня неприятности. Прости, что звоню тебе домой. Я нашла твой номер в телефонной книге. Можем мы встретиться завтра в обед? Мне нужен кто-нибудь с работы, с кем можно поговорить.

– Насчет секретной папки? Только если…

– Пожалуйста, давай встретимся завтра, в обед. В «Британском уголке». В час. Пожалуйста.

Затем она, видимо, нажала отбой, так как Дэвид смотрел какое-то время на умолкшую трубку, потом положил ее на рычаг.

У Сары дрожали ноги. Она прошла в гостиную и села. Дэвид последовал за ней. Сара сделала самый глубокий, как ей показалось, вдох в своей жизни.

– У тебя роман с этой женщиной? – сказала она. – Потерянная папка – это прикрытие на случай, если по телефону отвечу я?

Он непонимающе уставился на нее:

– Нет, разумеется. С какого перепуга ты вообразила подобное?

– Она сказала, что ты отменил концерт. Ты ходил с ней на концерты. Я знаю, я нашла билет на ее имя, несколько недель назад!

Сара, словно со стороны, слышала, что срывается на крик. Дэвид стоял и смотрел на нее, лицо его стало краснеть от гнева.

– Ты рылась в моих карманах?

– Да ни черта подобного! Я их нашла, когда готовила сдать в чистку твое пальто. По-моему, любой станет подозрительным, если ты звонишь каждый вечер и говоришь, что задерживаешься на работе! А сколько раз ты ходил в офис по выходным? А теннис по вечерам, о котором вы с Джеффом неожиданно договорились? Ты меня дурой считаешь?

– Я не…

– На позапрошлой неделе я позвонила в теннисный клуб, когда ты будто бы был там, но тебя не было! – Слова лились потоком. Сара была напугана, но одновременно чувствовала огромное облегчение. – С какой стати ей названивать тебе домой из-за каких-то чертовых бумаг?

Дэвид тяжело дышал.

– Сара, – сказал он, – бога ради! У меня нет романа с Кэрол Беннет. Я ходил с ней на обеденные концерты, но мы никогда не встречались вне работы. Никогда. Ни разу.

– Ты ходил с ней на корпоративы…

– Только на те, где была и ты.

– Я видела, как она на тебя смотрит.

– Тут я ничего не могу поделать! – заорал он. – Я ходил с ней на концерты, чтобы отвлечься от этой проклятой работы. И всего лишь раз в несколько недель!

– А тот случай, когда тебя не было в теннисном клубе?

Сара заметила, что муж с секунду подумал, прежде чем дать ответ.

– Администратор, должно быть, что-то напутал. Я там был. Спроси у Джеффа.

– Ах да, у Джеффа. У лучшего друга, который тебя прикроет?

Слова теперь бурно извергались из нее под воздействием гнева.

– Ты ведешь себя глупо. Джефф не стал бы делать ничего подобного.

– Ни черта я не веду себя глупо!

Дэвид закрыл глаза и тяжело вздохнул. А когда открыл, то заговорил холодно и спокойно:

– У меня нет романа с Кэрол Беннет. И ни с кем другим. Если у нее возникли проблемы по работе, я посоветую ей переговорить… с начальством. – Потом лицо его смягчилось, и он продолжил: – Не будь слишком сурова к ней.

– Это почему?

– Она всего лишь простая, одинокая женщина.

– Так тебе ее жаль, да? – напирала Сара. – Вот так женщины и действуют. Пробуждают сочувствие в мужиках вроде тебя. С этого все и начинается.

– У меня нет романа, – повторил Дэвид тихо. – Я старался защитить тебя. Бог свидетель, как сильно я старался защитить тебя.

– От чего? От этого романа?

– Да нет никакого романа! – Он снова сорвался на крик. – От мира, от всего, что происходит вне стен этого дома.

Она уставилась на него:

– Мне не нужна защита. Скажи мне правду.

– У меня нет романа с Кэрол Беннет, мне она неинтересна. Вот правда. Если ты мне не веришь, ничем не могу помочь.

Затем, как бы страшась наговорить лишнего, Дэвид вышел из комнаты.

Глава 28

Гюнтер послал Сайма в Оксфорд во вторник. К вечеру четверга, 27 ноября они так и не выяснили, кто навещал Манкастера в минувшее воскресенье. Сидя у себя в кабинете, Гесслер постепенно терял терпение. Министерство здравоохранения уперлось копытами, защищая свою поляну, и отказывалось выдавать Манкастера гестапо. Впрочем, Гюнтер после пережитого в доме миссис Манкастер приступа странной паники вел себя достаточно спокойно. По своему обширному опыту он знал, как трудно бывает установить личность человека, желающего оставаться неузнанным. Надо трудиться методично и кропотливо в расчете на накопление критической массы информации, на будущее озарение. Сайм старался как мог – они с суперинтендантом усадили сотрудников за работу по установлению личностей студентов на фотографии и сверке сведений, неохотно предоставленных Сайму университетом, с обширными архивами особой службы в Лондоне.

Сайм снова съездил в Бирмингем и побеседовал с прежними коллегами Манкастера. Впрочем, это ничего не дало. Манкастер был одиночкой, на работе к нему претензий не имели, но личных отношений он ни с кем не завязывал. Коллеги признались Сайму, что иногда подшучивали над Манкастером и это ему не нравилось.

– Ну что за хрень с этим придурком? – посетовал Сайм Гюнтеру. – Если ты хочешь хоть как-то жить в ладах с этим миром, умей постоять за себя.

Схожее впечатление Гюнтер вынес из бесед с преподавателями Манкастера: парень держался особняком, никто не мог сказать, имелись ли у него более-менее близкие друзья. Многие запомнили только странную обезьянью ухмылку. Личный наставник Манкастера все еще работал в колледже, но в данный момент плыл на корабле, возвращаясь с научной конференции в Дании, и должен был оказаться дома поздно вечером в среду.

В четверг Гюнтер изучил информацию о бывших однокашниках Манкастера по Оксфорду, которую направила в Сенат-хаус особая служба. Было любопытно, что произошло с этими людьми за восемнадцать лет. Одни стали учеными, другие пошли в бизнес или на госслужбу. Несколько человек участвовали в войне 1939–1940 годов, один умер. Кто-то эмигрировал в страны империи. Встречались и такие, кто скатился по социальной лестнице – и даже человек, сидевший в тюрьме за подлог. Никого не заметили в связях с Сопротивлением, что вовсе не исключало наличия среди них его сторонников. Был один еврей, но в досье указывалось, что его переместили в воскресенье. Гюнтер подумал, не могли ли посетители Манкастера быть связаны с ним как-нибудь еще. Но других знакомых, способных его навестить, у Манкастера не имелось, и если верить тому старику, соседу, приезжавшие по своему положению и возрасту напоминали как раз университетских приятелей. Инстинкт подсказывал, что их стоит искать на фотографии.

Повседневными хлопотами занимались Сайм и особая служба, так что Гюнтер располагал свободным временем. Он написал сыну в Крым, сообщив, что вернулся в Англию по делам и нашел эту страну сырой и холодной, как всегда. Спустя страницу стало ясно, что сказать больше нечего. О работе распространяться нельзя, писать про Англию не хотелось, а больше в его жизни ничего не осталось. Гюнтер встал, расправил затекшие плечи и выругал себя за то, что после посещения унылого пустого дома оказался во власти меланхолии и глупых фантазий.

Ранее в тот же день Гюнтер навестил офицера, заведовавшего центром допросов, что помещался в подвале Сенат-хауса. Этот человек, Хаузер, занимал маленький кабинет на первом этаже и приветствовал его как коллегу по гестапо. Он был немного старше Гюнтера и, в отличие от него, не располнел, оставаясь крепким и подтянутым. По его словам, он много лет проработал в Польше и в России, но начал страдать от артрита в ступнях – видимо, после множества зим, проведенных на востоке. В Англии, несмотря на сырость, ему стало лучше.

– Я был в Британии раньше, в середине сороковых, – сказал Гюнтер. – Как раз во время моей командировки мы оборудовали ваше заведение.

– Я тогда служил в России. Тяжкое было время. Да и сейчас не лучше. Их наступлением, которое, по слухам, уже началось, командует генерал Рокоссовский. Он хорош. В нем и в Жукове наверняка течет немецкая кровь. – Он со значением посмотрел на Гюнтера. – Но мы должны выстоять, пока не доведем дело до конца.

– Мы выстоим. Я потерял там брата. Просто удивительно, как им все еще удается сопротивляться нам, выживать. Нам известно, что Сталин убил миллионы до нашего вторжения, а мы уничтожили еще тридцать миллионов. Но они прут и прут с востока.

– Так погибло много хороших германцев. – Хаузер стиснул мощные кулаки. – Но мы победим, мы их сломим, и тогда все пойдет по плану фюрера: земли к западу от линии Архангельск – Астрахань пойдут под немецкие колонии. Русских мы выморим голодом, кроме тех, кого сделаем своими рабами. Никто из них не посмеет подойти к ружью даже на милю. Когда война закончится, вся страна достанется нашим ветеранам.