Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 34)

Вечером накануне отъезда Гюнтер с отцом сидели у камина. Старику скоро предстояло выйти на пенсию; в те дни он уже повеселел, так как жизнь стала легче. После кошмара Великой инфляции страна вновь узнала, что такое благосостояние, при Штреземане. Отец угостил Гюнтера пивом и предложил сигарету, пряча улыбку под густыми усами, которые теперь обвисли и стали из светлых седыми, с желто-бурыми пятнами от никотина.

– Сын мой едет в университет! Поезд промчит тебя через Польский коридор – кусок Германии, украденный у нас в восемнадцатом году. Пока вагоны едут по польской территории, окна закрывают ставнями. По меньшей мере, я подозреваю, что они до сих пор так делают. Надеюсь, что да. – Его оплывшее лицо сделалось серьезным. – Отныне будь осмотрителен, не попадай в плохие компании, не ходи по ночным клубам и тому подобным местам. В Берлине случается немало дурного.

– Я буду осторожен, отец.

– Я знаю. Ты парень серьезный. – Старик снова улыбнулся, на этот раз с грустью. – Будь на твоем месте Ганс, я бы волновался. Не знаю, как он ведет себя там, в Кенигсберге.

Он покачал головой. Гюнтер ничего не ответил. Он всегда знал, что именно он любимчик отца, хотя был уверен, что Ганс превосходит его во многих, слишком многих отношениях.

В Берлине Гюнтер провел три счастливых года. Злачные места он посещал редко, друзьями его по большей части были спокойные, прилежные юноши, подобно ему презиравшие авангардную столичную публику, художников, писак и извращенцев. Однажды, в первую неделю после приезда, он шел из центра в компании однокашников, любуясь достопримечательностями. Бросив взгляд в переулок, Гюнтер заметил странного пожилого человека, который смотрел на него. На старике были длинный черный плащ и ермолка, длинные завитки черных волос спускались на щеки. Он смотрел на Гюнтера боязливо и враждебно.

– Черт возьми, кто это такой? – спросил Гюнтер у друзей, испустив приглушенный смешок.

– Еврей, – ответил один из них тоном, полным презрения.

– Но они ведь не так выглядят. Возьми Штайнера или Рабиновича из нашего класса – они причесываются и одеваются точь-в-точь как мы.

– Те евреи только притворяются! – накинулся на него приятель. – Вообще-то, они выглядят как этот старик, но большинство одеваются и разговаривают как мы, изображают из себя немцев, чтобы мы их не узнали, пока они нас обкрадывают. Ты так ничего и не понял?

Та встреча заронила в душе Гюнтера тревогу: он впервые ощутил смутную, еле различимую угрозу, исходившую от евреев.

Летом 1929-го он уехал на год в Англию, в Оксфорд. Там он все время чувствовал себя одиноким и чужим, находясь в окружении людей, которые казались ему аристократами-декадентами или пытались изображать из себя таковых. Политикой Гюнтер не интересовался, но, как и отец, поддерживал консервативных националистов, мечтавших снова сделать Германию великой, стабильной и упорядоченной. Устав от бесконечной английской слякоти и мороси, он тосковал по чистому, бодрящему воздуху Восточной Пруссии. У Гюнтера не было денег на развлечения и путешествия, и, бывало, он целыми днями не говорил ни с кем – только учился и учился, особенно налегая на английскую историю. Он получал письма от родителей и, реже, от Ганса, который уже тяготился работой клерка, но не мог придумать, чем еще заняться.

Той осенью в Америке произошел биржевой крах. В Британии закрывались предприятия, резко выросла безработица. Гюнтер узнал, что и в Германии дела обстоят так же – краткий расцвет конца двадцатых остался позади, миллионы людей лишились работы. Бездомные рабочие в Берлине платили за право получить место на стуле в продуваемом сквозняками зале, чтобы положить локти на протянутую поперек комнаты веревку и немного поспать. Политики казались бессильными и просто метались без толку, как куры. Ганс писал, что лишился должности в Кенигсберге и вернулся к родителям. Никто не брался сказать, что будет дальше.

Летом 1930 года Гюнтер вернулся в Германию, с радостью отряхнув английскую сажу со своих подошв. В Берлине он увидел бездомных нищих, женщин и детей, торговавших собой на углах улиц. Направляясь в свою университетскую квартиру, он наблюдал из окна трамвая за коммунистической демонстрацией: люди в шарфах и шапках шли под красным знаменем с серпом и молотом, несли транспаранты с требованием дать им работу и распевали «Интернационал».

Семестр еще не начался, поэтому Гюнтер поехал домой. Во время проезда по Польскому коридору ставни на окнах вагонов снова были закрыты. Он добрался до дома. Садик за низкой оградой, за которым ухаживала мать, выглядел аккуратным как всегда, но сам дом в теплом солнечном свете казался запущенным, нуждающимся в покраске. Мать открыла дверь и обняла его.

– Слава богу, ты вернулся! – воскликнула она.

Отец сидел в любимом кресле у камина, рядом стояла кружка с пивом.

– Привет, сынок, – сказал он.

Бывший здоровяк как-то усох, сгорбился. Гюнтер с матерью сели за стол.

– Как дела? – спросил Гюнтер.

– Неважно, – ответила мать. – Твоему отцу урезали пенсию. На жизнь едва хватает.

– Где Ганс?

– Должен скоро вернуться. – Она улыбнулась. – Его так обрадовал твой приезд.

– У него есть работа?

Отец издал звук, похожий на фырканье.

– О да, – с горечью сказал он. – У Ганса есть работа, да еще какая.

Гюнтер озадаченно посмотрел на родителей. Мать потупила взгляд.

Раздался скрип двери, ведущей на кухню. В комнату вошел Ганс. Он улыбнулся Гюнтеру; белые зубы резко выделялись на загорелом лице. На нем была форма, которую Гюнтер видел на берлинских улицах: коричневая рубашка, черные брюки – идеально отутюженные, с острыми стрелками, – коричневая фуражка, темный галстук, массивные черные сапоги. Первая мысль Гюнтера была о том, как шикарно выглядит Ганс по сравнению с его жалким костюмом. На рукаве у брата красовалась яркая повязка со свастикой.

Тем вечером Ганс повел Гюнтера на собрание. Весной он вступил в Национал-социалистическую партию и в последние два месяца работал на нее в качестве молодежного организатора. Партия ставила задачу завоевать больше голосов на выборах в рейхстаг, которые должны были состояться через несколько недель.

Гюнтер мало знал про нацистов, только то, что это небольшая партия с несколькими местами в парламенте. Он вспомнил слышанные в детстве новости про опереточный путч в Мюнхене: в газетах тогда изображали мужчину с сердитой гримасой и жесткими, как щетка, усами. Наверху, в их старой комнате, Ганс поведал Гюнтеру все, что знал про движение; глаза его светились счастьем.

– Мы теперь на марше, надеемся взять сотню мест в рейхстаге на сентябрьских выборах.

– Сотню? – с недоверием переспросил Гюнтер.

– Да. Люди толпами валят к нам. Буржуазные партии подвели Германию.

– Буржуазные? Ты говоришь прямо как коммунист.

– В Берлине мы сметаем коммунистов с улиц, – серьезно ответил Ганс. – Мы – партия немцев, партия расы, мы для немцев из всех классов.

– Отец, похоже, не одобряет этого. Не удивлюсь, если твоя партия устраивает драки на улицах.

Ганс энергично замотал головой:

– Только чтобы не позволить красным продать нас русским. Когда мы возьмем власть, то вернем порядок. Настоящий порядок. Конечно, это будет непросто, мы знаем. Мы реалисты. Отец думает, что можно взмахнуть волшебной палочкой и вернуть кайзеровские времена, но так не получится. А потом… – Глаза у Ганса загорелись. – Мы сделаем Германию повелительницей Европы. – Его рука опустилась на пухлый том на столе, благоговейно, как у пастора, касающегося Библии. – Это все изложено здесь, в книге нашего вождя – «Майн кампф».

Блеск в его глазах, как две капли похожих на глаза Гюнтера, был пугающим, но одновременно манящим.

– Ну же, Гюнтер, – сказал Ганс, широко раскинув руки. – Ты знаешь, что Германия повержена и растоптана, но все должно быть иначе.

– Знаю, но…

Ганс наклонился к нему и спросил у брата:

– К чему ты стремишься?

– Убраться подальше от английских дождей.

– И что ты намерен делать дальше?

Гюнтер смущенно поежился. Перед ним был новый Ганс, жаливший его вопросами. Впрочем, Ганс всегда больше рассуждал о разных материях, чем он.

– Не знаю, – ответил Гюнтер. – Там, вдали от Германии, я решил, что вся эта академическая возня – не мое. Я подумывал бросить ее; может, даже поступить наконец в полицию. Это настоящая работа, честная.

– Пойдем со мной сегодня вечером, – произнес Ганс негромко. – Я покажу тебе кое-что настоящее и честное.

Они поехали в лес, фары их велосипедов пронизывали темноту. Гюнтер устал, голова шла кругом от смешанных впечатлений последних дней: отъезд из Англии, долгое путешествие на поезде в Берлин, нищие и демонстранты, Ганс в форме. Мотыльки плясали в тонких, как карандаши, пучках света. Появились другие велосипедисты в коричневых рубашках. Многие из них были подростками, носившими черные шорты; они радостно здоровались с Гансом.

Они добрались до лесной тропы, что вела к небольшому озеру, одному из многих в Восточной Пруссии. По воскресеньям сюда ходили в походы целыми семьями. Ганс и Гюнтер в детстве тоже бывали здесь с родителями. Взрослые коричневорубашечники, здоровенные детины, расположились на опушке леса, где начиналась тропа; керосиновые фонари стояли на земле рядом с аккуратно составленными велосипедами. Ганс подошел к ним, выбросил руку и крикнул: «Хайль Гитлер!» Гюнтер впервые услышал нацистское приветствие. Один из верзил в коричневой рубашке упер ладонь в грудь Гюнтера.