Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 33)

В десять минут пятого, когда за окном начало темнеть, зазвонил телефон. Дэвид ждал этого, но вздрогнул от резкой трели. Он схватил трубку:

– Кентон четыре-восемь-один-пять.

Несколько секунд никто не отвечал, потом раздался голос, тонкий и робкий.

– Это Дэвид Фицджеральд?

– Да. Кто говорит?

– Это… это Фрэнк. Фрэнк Манкастер. Ты меня помнишь, Дэвид?

– Фрэнк? Ну конечно. Сто лет не виделись. Как ты?

Дэвид говорил спокойным тоном.

– Ох… – В голосе собеседника прорезалась нотка отчаяния. – Я… у меня проблемы. Я нездоров.

– Мне очень жаль, Фрэнк. Искренне жаль.

– Я… ну это… я в психиатрической лечебнице. – Голос Фрэнка стал громче и наполнился тревогой. – Дэвид, мне жутко, жутко неудобно ни с того ни с сего обрушивать на тебя свои беды, но мне нужна помощь. Я тут в больнице, и есть проблема с оплатой… дело не в деньгах, у меня их полно, вот только я не могу их получить.

Фрэнк вдруг замолчал, словно был не в состоянии продолжать.

– Послушай, Фрэнк, я сделаю все, что в моих силах. Ты только скажи.

Голос в трубке снова задрожал и зачастил:

– Дэвид, меня признали сумасшедшим. Я не могу выбраться отсюда. Мне нужен родственник, который станет опекуном. Но мама умерла, а Эдгар в Америке, и с ним не могут связаться. Дэвид, ты не поможешь мне с этим разобраться? Больше у меня никого нет. Никого.

– Где ты?

– Больница «Бартли-Грин», прямо под Бирмингемом.

Дэвид сделал глубокий вдох:

– Послушай, Фрэнк. Я мог бы приехать завтра.

Дэвид говорил быстро, так как услышал шаги Сары на лестнице.

– Правда? Ой, я даже просить не смел…

Сара вошла и остановилась на пороге, вопросительно глядя на мужа.

– Я приеду, – сказал Дэвид, осторожно выбирая слова. – Это несложно, сел в поезд, и все. Когда пускают посетителей?

– Удобнее всего после обеда. Тут есть сестра, по имени Бен… В смысле, тут у нас медбратья, санитары…

Дэвид прервал его:

– Я приеду завтра. Часа, скажем… ну… в три. Нормально?

– Да. Да, просто замечательно. Ой, спасибо тебе. – Голос Фрэнка задрожал снова. – Я буду рад видеть тебя. Но мне так жаль… это же твой выходной. Я ведь даже не спросил, как ты и как твоя жена…

– Сара в порядке. Ну, до встречи. Сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, Дэвид. Мне пора, это больничная линия, а звонок-то междугородний.

– Ну хорошо. До свидания.

– До свидания, Дэвид. – В голосе Фрэнка чувствовалось громадное облегчение. – Спасибо тебе, спасибо!

Послышался щелчок. Дэвид выждал секунду, потом произнес в умолкший телефон:

– Отлично, дядя. Не переживай. Увидимся завтра. Пока.

Он медленно положил трубку и повернулся к Саре:

– Это дядя Тед. Он упал у себя дома и теперь лежит в больнице.

Глава 13

Гюнтер обвел взглядом гостиную в просторной квартире на Рассел-сквер. Был вечер пятницы. «Я могу провести здесь не одну неделю», – подумал он. Дом был викторианским, но интерьер – современным: ровные линии, прямоугольная мебель, на стенах – светильники в виде перевернутых раковин. Со всем этим контрастировали картины, сцены из немецкой жизни: типично дипломатический антураж. Взгляд выхватил морской пейзаж – колыхаемый ветром песчаный тростник на Балтике, серо-голубой, под высоким бледным небом. На горизонте виднелась одинокая парусная лодка. Это напомнило Гюнтеру поездки на взморье в его детстве.

В квартире имелась спальня с двумя кроватями, был и кабинет с большим письменным столом, где на подложке лежали блокнот и карандаш. В углу – фотография рейхсфюрера Гиммлера, в полупрофиль: проницательные глаза смотрят через очки в какую-то точку рядом с камерой. Напоминание о том, что теперь Гюнтеру полагается держать ответ перед СС, а не перед послом Роммелем.

Он заглянул в кухню. В высоком холодильнике нашлись ржаной хлеб, острые сосиски, сыр и несколько бутылок пива. Это хорошо, ведь английский полицейский наверняка рассчитывает, что ему предложат выпить. Гюнтер прошел в спальню, снял пиджак и ботинки и в одних носках вернулся в гостиную. Маленькие часы на каминной полке показывали без четверти семь. Тот полицейский, Сайм, должен прийти в половине десятого. Интересно, каким он окажется. По пути от Сенат-хауса до дома Гюнтер отметил, каким убогим и безвкусным выглядит Лондон: собачье дерьмо и мусор на мостовой, усталые с виду люди, бредущие с работы, в их походке – ни бодрости, ни целеустремленности. Газеты на уличном стенде сообщали об очередных забастовках в Шотландии, о том, что внеочередной съезд Шотландской национальной партии решил оказать властям полную поддержку в обмен на согласие рассмотреть введение гомруля[10], который станет первым шагом к возможной независимости. Будущее, как оно виделось немцу Гюнтеру, было четким, логичным, светлым – полная противоположность неразберихе в этой стране. Он включил стоявший в углу телевизор. Показывали ковбойский фильм, дешевую американскую поделку из тех, что не допускались на германское телевидение. Он выключил телеприемник, закурил сигарету, сел и стал разглядывать морской пейзаж, памятный ему с детства.

Гюнтер родился в 1908 году, за шесть лет до Великой войны. Отец служил сержантом полиции в маленьком городке неподалеку от Кенигсберга в Восточной Пруссии, самой восточной из земель имперской Германии. Гюнтер был на десять минут старше своего брата-близнеца Ганса. Оба выглядели совершенно одинаково – квадратная челюсть, светлые волосы, – но отличались по характеру: Ганс был более веселым, подвижным, энергия била в нем через край, не то что у Гюнтера. Гюнтер больше походил на отца, человека солидного и степенного. Но он рос неуклюжим и неопрятным мальчишкой, постоянно пачкал одежду, Ганс же всегда был одет как с иголочки.

В школе оба учились хорошо, но Гюнтер брал старанием, а Ганс – быстрым умом и богатым воображением, иногда чересчур богатым, по мнению строгих учителей. Гюнтер всегда опекал Ганса, хотя и ревновал к нему – завидовал качествам, благодаря которым к брату тянулись другие мальчишки, а позже и девочки. Однако при этом именно Ганс всегда искал общества Гюнтера, тогда как последнему часто хотелось побыть одному.

Мать была маленькой, замученной, скромной женщиной, а отец – крупным мужчиной с грубоватым лицом и усами, нафабренные кончики которых закручивались кверху, как у кайзера. Он выглядел внушительно в мундире и высоком шлеме. Превыше всего на свете отец ценил порядок и власть. Когда началась Великая война, он с гордостью говорил об установлении немецкого порядка во всей Европе. Но Германия проиграла. Упадок и хаос, наставшие при Веймарской республике, приводили пожилого полицейского в ужас. Однажды за обеденным столом, вскоре после войны, он сказал со слезами на глазах:

– Сегодня устроили демонстрацию студенты. Анархисты или коммунисты. Мы пришли и стояли на краю площади, чтобы не случилось чего такого. А они смеялись над нами, потешались, обзывали свиньями и подхалимами. Что с нами будет?

Гюнтер с ужасом осознал, что его отец, его сильный отец, напуган.

В средней школе Гюнтер заинтересовался Англией: он неплохо освоил язык, был заворожен историей Британии, тем, как она превратилась в гигантскую мировую империю. Германия обогнала Англию по части развития индустрии, но опоздала с захватом колоний, способных обеспечить промышленность необходимым сырьем. Его учитель, убежденный германский националист, утверждал, что Англия пришла в упадок, что некогда великий народ впал в ничтожество из-за демократии, несущей разложение. Гюнтер хотел видеть Германию империей, а не униженной нацией, как называл ее учитель: территории, отобранные согласно Версальскому миру, экономика, разрушенная репарациями. Гюнтер делился с братом своими мыслями насчет империи, а Ганс, с его живым воображением, сочинял для него истории о великих битвах на опаленных солнцем равнинах Индии, о колонистах в Африке и в Австралии, сражающихся против враждебных туземцев. Гюнтер восхищался талантом брата, умевшего создавать в своей голове иные миры.

По выходным близнецы частенько предпринимали вылазки на велосипедах, катили по пыльным прямым дорогам между зарослями высоких елей – тенистый лес тянулся по обе стороны пути. Однажды жарким воскресным днем, когда мальчикам было тринадцать, они забрались дальше, чем обычно: обгоняли груженые телеги, проезжали мимо деревушек, миновали внушительную юнкерскую усадьбу из красного кирпича, окруженную широкими лужайками. Настало обеденное время, и близнецы остановились, чтобы перекусить бутербродами на обочине дороги. Было очень спокойно и тихо, кузнечики лениво стрекотали на жаре. Все утро Ганс выглядел задумчивым.

– Чем мы будем занимать, когда вырастем? – сказал он наконец.

Гюнтер пнул ногой камешек.

– Я хочу изучать языки.

На лице Ганса отразилось разочарование.

– Эх, – произнес он. – Я так не смогу.

– А кем ты хочешь стать?

– Полицейским, как отец. – Ганс улыбнулся, его голубые глаза вспыхнули. – Давай вместе пойдем на службу. Поймаем всех плохих людей. – Он наставил палец на пустую дорогу. – Пиф! Паф!

В 1926 году, когда близнецам исполнилось восемнадцать, Гюнтер завоевал право изучать английский язык в Берлинском университете. Ганс, которому учеба наскучила, уже выпустился и работал клерком в Кенигсберге. Он, похоже, забыл про свою мечту пойти по стопам отца – стать полицейским. Гюнтер же не забыл, мысли об этом приходили к нему не раз, но перспектива учиться в университете была заманчивой. До того он никогда не уезжал из Восточной Пруссии и горел желанием увидеть Берлин. Родители, обрадованные успехами сына, поддерживали его.