Кристофер Мур – Подержанные души (страница 41)

– Поэтому мы и заставили Софи показать, где ты ее потрогал в “Моей маленькой пони”, – сказала Кэсси.

– За мой рог, – сказала Софи.

– Она – аликорн, – пояснила Джейн.

– Единорог, Пегас и принцесса сразу, – уточнила Софи.

– Разумеется, – согласился Чарли и подумал, что семейным советом они уж слишком как-то чересчур наслаждаются. А Джейн сказал: – Ты мне дочь испортила.

– Все считали, что с тобой все прекрасно, – произнесла Джейн, совершенно не обращая на него внимания.

– Но потом, – добавила Кэсси, – я сходила к тебе на квартиру занять чашку сахару, а тебя дома не было, но дверь стояла открытой, поэтому я зашла…

– И обнаружила тайную комнату, набитую твоими мумифицированными жертвами, – закончила Джейн.

– У нас в буддистском центре такая есть, – бодро вставила Одри. – Под крыльцом.

– Одри, прошу тебя, хватит помогать, – сказал Чарли.

– А что? Участвовать приятно.

Кэсси обняла Одри и поцеловала ее в щеку, что Чарли счел как тревожным, так и одновременно возбуждающим.

– Поэтому если кто спросит, рассказывать нужно это, – произнесла Джейн.

– Получится здорово! – добавила Кэсси.

– Еще б, ладно. – Чарли встал и протянул дочери руку. – Пошли, Соф, за мороженым.

Они миновали несколько кварталов по Северному пляжу, по проспекту Гранта мимо кафе “Триест”, в котором Фрэнсис Форд Коппола якобы написал сценарий “Крестного отца”; мимо “Савоя-Тиволи”, яркого кафе-бара, выкрашенного в желто-свекольный, с кабинками, открытыми улице, где обедали Керуак, Гинзбёрг и Ферлингетти; мимо “Пиццы Северного пляжа”, двух галерей, двух кожаных бутиков и магазина белья, затем вверх по Союзной улице к башне Койт – к лавчонке, где торговали джелято столько, сколько Чарли себя помнил, а все посадочные места в ней состояли из одной тиковой садовой скамейки снаружи, а другой – внутри, прямо напротив стойки. Они заказали себе шарики в сахарных рожках и вынесли эти рожки на скамейку снаружи.

– Твоя бабуля очень любила это место, – сказал Чарли.

– Еврейская бабуля или мертвая бабуля?

– Мертвая.

– Твоя мама, правильно?

– Да.

– А тебе больно, когда ты думаешь о своей – мертвой маме? – Серьезный вопрос от маленького ребенка с – оре-олом из джелято со вкусом пузырчатой жвачки вокруг рта.

– Может, немножко, но это хорошее больно. Я жалею, что не обращал больше внимания на нее, когда был маленький.

– Ага. Я тоже, – сказала Софи, которая свою маму знала только по фотографиям и рассказам. Она вздохнула и лизнула джелято, нарисовав себе на кончике носа розовую точку. – Мы же еврейской бабуле не сможем рассказать о том, что ты вернулся, а?

– Нет, наверное, – не сможем.

– Она плоцнет, да?

– Я не знаю, что это означает, лапушка.

– Ты себе еврейское тело не мог найти?

– Стало быть, ты много общалась с еврейской бабулей?

– Похоже на то.

– Ох, и не говори, милая.

Она из солидарности похлопала его по руке.

– А дальше, папуля, нам нужно найти гав.

17. Приди упокой мое тело

Следующие два дня Чарли пытался привыкнуть к мысли о том, что свою жизнь живет как некто другой. Ходил по округе, выполнял мелкие поручения и приспосабливался к тому, что он снова не взаперти, а среди людей, уличного движения и на солнышке. Наведался в суд и подал заявление о смене имени “Майк Салливэн” на “Чарлз Майк Салливэн”, чтобы возникло простое объяснение, почему все у него в жизни теперь вдруг зовут его Чарли. Выслушивал сочувствие своему несчастному случаю от людей из Майкова банка и хорошенько постарался, чтобы каждый встречный знал: Майк теперь страдает от потери памяти в мягкой форме, – и попросил у них понимания, если вдруг покажется, что он как-то пунктирно помнит основные события своей жизни. К счастью, большинство этих самых встречных, похоже, считали Майка Салливэна парнем вполне приличным, хотя, судя по всему, никто не знал его слишком уж хорошо, а потому Чарли в этом сильно повезло.

– Эта фигня с амнезией – здорово, – сказал он Одри, пока та сидела за швейной машинкой, изготовляя очередной из десятков новых костюмов для Беличьего Народца. – Просто говоришь: “Извините, я не помню вашего имени, я упал с моста Золотые Ворота и ударился головой, поэтому у меня теперь трудности с памятью”. Все так мило к этому относятся.

– Вероятно, завидуют, что им не достался такой предлог, – ответила Одри. – Бред какой-то! – Она отцепила иголку от ткани и оборвала нитку. – Я не могу сшить всему Беличьему Народцу разукрашенные костюмы. Этот список, что мне дал Боб, выполнить невозможно. Их исходные наряды я шила из лоскутов, которые собирала много месяцев. Это будет полноценной работой, если даже я только собирать материал начну, что уж там говорить о пошиве каждому чего-то неповторимого.

– Может, я помогу? – предложил Чарли.

– Мило с твоей стороны, но тебе и без того дел хватает. Я просто куплю парочку рулонов хлопка разных цветов и сошью им стандартные наряды со штанами на шнурке, как в больнице. Пусть сами затягивают себе по размеру.

– Хорошо придумала, – сказал Чарли. – А Вихлявого Чарли можно взять манекеном.

Чарли уже привык к тому, что Вихлявый Чарли таскается за ним повсюду по большому дому, в котором размещался буддистский центр, – и маленькое чудище при этом копирует все его движения. Когда Чарли ходил в туалет, Вэ-Че шел следом и мочился в пластмассовую салатницу, которой и Чарли пользовался, когда сам был маленьким чудищем. Когда Чарли садился тренировать подпись Майка Салливэна, Вэ-Че садился на перевернутую банку из-под ореховой смеси перед стопкой книг вместо маленького письменного стола и тоже упражнялся в каллиграфии: преимущественно рвал писчую бумагу и облизывал ручку, после чего оставлял на бумаге чернильные отпечатки языка. Некоторые произведения из тех, что поинтереснее, Чарли потом вешал на холодильник.

Вихлявый Чарли обучался навыкам, но, похоже, словарный запас у него не расширялся – он лишь подбирал слово-другое там и сям и встраивал в некоторый синтаксис на основе фразы “дай зыр”. Кроме того, воодушевленный счастливый шум он чередовал с разочарованными вздохами, их он производил, лишь если грядущее не сулило ему зыр или если Чарли уходил куда-то из дому, а Вэ-Че с собой не брал. Чарли сопереживал крокодильчику – сам недавно был узником этого невозможного те́льца, – однако самого Вэ-Че, похоже, это нисколько не удручало.

– Может, жизнь просто проще, если ты немного с приветом, – как-то поделился Чарли с Одри. И при этом изобразил рукой росчерк, с каким модель на колесе телевикторины представляет посудомоечную машину. Вэ-Че в точности скопировал этот жест – быть может, на секунду позже Чарли. Одри при виде такого содрогнулась.

– Я не уверена, как он вообще… э-э, жив, – произнесла она. – Не то чтоб я понимала механику Беличьего Народца, но движитель – их сознание, их душа. У Вэ-Че ду-ша – ты – покинула здание и поселилась в новом месте.

– Не знаю, – ответил Чарли, потирая лоб. Вэ-Че отзеркалил. – Там внутри что-то есть.

Одри кивнула – ее немного нервировала такая слаженная пантомима.

– Возможно, когда ты вышел из этого тела, в нем осталась твоя тень – или эхо.

– Не-е, я б, наверно, ощутил, если бы во мне чего-то не хватало, нет?

Она пожала плечами.

– Ты, главное, к нему сильно не привязывайся, Чарли. Мы не знаем, сколько он еще протянет. Может, с ним все будет как с теми старушками, на ком я делала пхову неумирания.

– Сиси, – произнес Вихлявый Чарли, подскакивая на месте и возбужденно шумя.

– Вот видишь? – сказал Чарли. – Вполне самостоятельный мужчина.

– Правда? А ты сам вот сейчас о чем подумал?

– Схожу-ка я цапну себе чего-нибудь поесть, – ответил Чарли. – Тебе что-нибудь принести?

– Дай зыр, – произнес Вэ-Че.

Между тем Чарли осваивал особенности тела Майка Салливэна. Тот подошел к делу скрупулезно и невероятно тщательно и заботливо выписал все номера своих банковских счетов, все пароли, даже пояснения к контактам в своей телефонной книжке, но не объяснил, что это за темное пятно у него на левой икре, – может, он в детстве ткнул туда карандашом, а может, это смертоносная меланома. В бета-самцовом воображении Чарли Ашера скорее – последнее. Несмотря на сомнительную медицинскую историю, в теле Майка Салливэна имелись такие свойства, что Чарли были в новинку и восхищали его, среди них – гораздо более крепкая линия волос на голове, нежели осеняла Чарли Ашера, и, конечно, плечи…

– Смотри, у меня банки. – Он поиграл перед Одри бицепсами. – Раньше у меня никогда не было банок. Как по-твоему, они на что-нибудь годятся или, ну, знаешь, как груди – просто смотреть на них и трогать? – Он протянул ей пощупать одну руку.

– Груди – для кормления младенцев, обалдуй.

– Ну да, и для этого тоже, наверно.

– Я вполне уверена, они тебе понадобятся, чтобы красить мост. Вероятно, так ими и Майк разжился.

Чарли сел, несколько ошарашенный.

– Я не умею красить мост. Я не могу. Мне души нужно собирать, я должен снова открыть лавку. Мне сво-ими делами надо заниматься.

– Но это работа Майка Салливэна.

– Заявлю, что падение меня повредило, поэтому я больше не могу этого делать.

– Но ежу понятно, что ты как новенький, – парировала Одри.