Кристофер Мур – Подержанные души (страница 43)

– Джейн, прошу тебя, давай найдем что-нибудь? – произнес Чарли. – Нас Одри внизу ждет.

Не успела Джейн нырнуть обратно в чулан, как в комнату вошла Софи, прошагала мимо них, придвинула к вешалке свой ящик для игрушек, залезла на него, вытащила синее платье, спрыгнула, подошла к кровати и разложила на ней добычу, после чего скрестила на груди руки и воззрилась на них.

Чарли и Джейн пристыженно выползли из комнаты – ребенку явно нужно было остаться одной.

– Это мой “Армани”, – произнесла Джейн. – Ты же умер.

– Ты его присвоила, еще когда я тут жил. Какой галстук наденешь?

– Без галстука. Кремовый атласный жакет.

– Мило. – Он обхватил сестру боковым объятием, после чего бедром толкнул ее на тахту.

Прощание с Кавуто проводили в большой бальной зале Ложи лосей[47], которая занимала весь третий этаж круп-ного здания совсем рядом с Союзной площадью. Обширное помещение отделано было панелями из темного красного дерева, а высокие соборные окна смотрели на сквер. Собралось уже человек пятьсот, когда Чарли прибыл со всем своим семейством: Одри под руку, Джейн и Кэсси следом, держа Софи за обе руки. Присутствовали почти исключительно сан-францисские легавые, все при параде, но также были полицейские и пожарные из десятка других управлений. Надраенных пуговиц – больше чем в королевской свадебной процессии.

Чарли тут же заметил на другом краю залы Мятника Свежа – тот высился над толпой; рядом – Лили в черных кружевах и викторианском парчовом платье с глубоким вырезом и турнюром. На голове у нее красовалась шляпа с вуалью и черным пером. Чарли повел Одри к ним и, когда они выбрались из сутолоки, увидел, что Мятник разговаривает с инспектором Альфонсом Риверой.

Последовали представления всех всем, соболезнования, и когда Ривера пожимал Чарли руку – стиснул ее обеими своими и задержал на секунду дольше принятого.

– Чарли, вы не представляете, до чего мне радостно знать, что вы здесь, – произнес Ривера, глядя прямо в глаза постороннего человека, которого не видел никогда в жизни.

Но Чарли представлял – и верил инспектору, посколь-ку перед лицом смерти – ошеломляющей, неотразимой смерти – движет тобою жизнь, и то, что Чарли сейчас здесь, пусть даже и в теле этого постороннего человека, трогало крепкого, собранного полицейского сильнее всего.

– Если бы не вы, меня бы здесь не было, инспектор, – ответил Чарли.

Ривера по-прежнему держал его за руку.

– Простите, что не смог помогать там вытаскивать вас из воды. Я…

– Вы были нужны в другом месте, – продолжил за него Чарли. Он замечал, что Ривера еще немного оглушен – так милосердно случается с кем угодно после смерти близкого человека. Скорбь или сожаления, возможно, навалятся на него потом, словно волна-убийца, но пока что он функционировал, исполнял свой долг, держался. Не будет никаких слякотных песенок с сослуживцами в память о боевом товарище, никаких неприличных анекдотов о нем, каких он знал сотни. Он состоял в братстве, но отличался от любого легавого в этой зале, в этом городе, на всем этом свете тем, что ему было известно, кто – что – убило Ника Кавуто.

– Я до них доберусь, Чарли.

– Не сомневаюсь, – ответил тот.

Мятник Свеж пригнулся, сказал:

– Завтра встречаемся. Все. Нужно только выбрать время и место.

– Буддистский центр, – произнесла Одри. – Полдень?

Мятник Свеж оглядел всех, дожидаясь кивков.

Чарли поискал глазами Джейн, Кэсси и Софи – оказалось, что те уже стоят в очереди соболезновать, которая в четыре складки вилась по половине всей залы и медленно ползла мимо худого лысоватого дядьки средних лет в безукоризненном костюме.

– Это Брайан, – произнес Ривера. – Брайан Кавуто. Муж Ника Кавуто.

– Я даже не знал, что он замужем, – сказал Чарли.

– Я тоже, – сказал Ривера.

– Надо выразить, – промолвил Мятник Свеж, легким полупоклоном направляя Одри и Лили перед собой к концу очереди.

Когда Лили шла мимо, Чарли шепнул:

– Славный турнюр.

– Ты мне больше нравился в кошачьем лотке, – ответила она.

Брайан взял Риверу за руку и держал ее в своих так же, как Ривера лишь мгновением раньше держал руку – Чарли, стискивая и потряхивая ее в такт своим словам. В нем чувствовалась эта поджарая, жилистая сила марафонца. Кавуто говорил, бывало, что такие парни хотели оказаться последними, кого съедят, если самолет разобьется в горах.

– Инспектор Ривера, я так рад, что вы пришли.

– Примите мои соболезнования, – произнес Ривера. – Ник для меня много значил.

– Вы были его лучшим другом, – продолжал Брайан. – Ник говорил о вас постоянно.

Притворяться Ривера не мог. Этот парень был мужем Ника. Брехню он определит, даже если называть ее брехней.

– Очевидно, я вообще его не знал.

– Знали-знали, – сказал Брайан, похлопывая Риверу по руке. – Он был прожженной обеденной шлюхой. – Брайан улыбнулся и выпустил руку Риверы.

– Ладно, может, и знал.

– Обедать он любил как мало что. По крайней мере, дважды в неделю говорил мне за ужином, как будто я раньше этого не слышал. – И Брайан до жути похоже изобразил Ника Кавуто: – “Блядский Ривера говорит, что я прожженная обеденная шлюха”. Так он вас всегда называл – “блядский Ривера”.

– Что ж, – произнес Ривера, щипля себя за переносицу в ожидании, когда к нему вернется дар речи. Где-то через четверть минуты или около того, которые Брайан терпеливо выжидал, не касаясь руки Риверы, отчего детектив мог бы разрыдаться перед четырьмя сотнями других легавых, – выжидал, не утешая его, просто ждал, учтиво глядя на свои ботинки, – Ривера продолжил: – …он и впрямь был прожженной обеденной шлюхой.

Брайан рассмеялся. Ривера тоже хохотнул и сказал:

– С вами такое уже бывало.

– Инспектор, я гей, мне пятьдесят лет, и тридцать два года я живу в Кастро. Я похоронил полпоколения друзей и возлюбленных, еще коктейль подать не – успели. Да, со мной такое бывало. Но не вот так.

– Можете звать меня Альфонсом.

– Я буду звать вас “инспектор”. Нику это нравилось. Он гордился тем, что он инспектор, детектив, рабочий легавый.

– Он даже экзамены не сдавал, чтобы пойти на повышение, – сказал Ривера.

– Он был там, где хотел быть, – и этим мы оба можем утешаться.

– Я до них доберусь.

– Это я знаю, – ответил Брайан.

Ривера кивнул и двинулся дальше. Прошел мимо открытого гроба своего напарника, но сумел заставить себя взглянуть лишь на галстук Кавуто – и улыбнулся, потому что кто-то – вероятно, Брайан – посадил на него крохотное пятнышко горчицы.

На другом краю залы Софи с тетей Кэсси ждала, пока ее папуля и Одри отстоят длинную очередь, а тетя Джейн вернется от бара. Среди легавых, мэра, городских советников, пожарных, фельдшеров неотложки, медсестер, прокуроров, тюремщиков и друзей попадались то случайные торчки, то уличные шлюхи, то бывшие бандиты – в большинстве своем стояли они наособицу, ну или старались не смешиваться, ощущая себя не в своей тарелке, но чувствуя, что быть им тут нужно. Каким бы грубым, хамским легавым быком Ник Кавуто ни казался, еще он был добрым и справедливым человеком и за всю свою долгую карьеру затронул жизни множества людей. Однако перед этим обществом стояли трое монахиев из ордена Сестер нескончаемого потворства[48] – группы, служившей обществу и развлекавшей его с немалым добродушием и, разумеется, при полном параде.

Лица у всей этой троицы были набелены, как в театре кабуки, а облачения у всех разные. У того монахия, кто стоял к Софи ближе всех, на апостольнике имелись крылышки.

– Вы монашка? – спросила Софи.

– Еще б, дорогуша, мы все таковы, – ответил сестра.

– Монашки у меня в школе – гады.

– Я другого сорта монашка.

– Летучая?

– Нет, но спасибо, что спросила. – И сестра оправил на себе крылышки.

– Монашка с недотрахом?

– Я не знаю, что это такое, милочка, но мне нравится ход твоей мысли. Нет, мы больше как… как феечки.

– Феечки? – Софи осклабилась детским оскалом и показала себе на пробел в нижней челюсти. – Так вы, сучки, мне еще вот за это денег должны.

– Ох батюшки. Мы проследим за этим. А сейчас сестре нужно браться за добрые дела, милочка. – И монахий отвел двух своих сестер на несколько шагов вправо, где они все свое внимание обратили на других, кому требовалось милосердие.

– Это кто был? – спросила Кэсси.

– Просто феечка.

– Милая, мы таких слов не употребляем, это некрасиво.