Кристофер Мур – История Канады (страница 57)

Эти общие представления о людях, населявших Британскую Северную Америку в ранние периоды ее истории, создают яркую картину тех экономических основ, на которых держались колонии. Разумеется, здесь существовали и иные способы заработать себе на жизнь. В небольших городках имелись свои лавочники, священники, сапожники, каретных дел мастера и т. д. В более крупных городах трудились юристы, купцы и предприниматели. И это без учета жизненно важных трудов женщин в городах и в сельской местности. Однако основными видами хозяйственной деятельности, поддерживавших экономику колоний, являлись именно рыболовство, пушной бизнес, рубка леса и фермерство. По терминологии экономистов, это были «базовые отрасли» Британской Северной Америки, и люди, занятые в них, считались узнаваемыми «канадскими» типажами. Впрочем, как большинство стереотипов, эти популярные представления наряду с крупицами истины содержали в себе много вымысла. Скорее они пригодны для создания легенд, нравоучительных басен и карикатур, чем для написания реалистических портретов. И то, что они остались в литературе, театре и в музеях, которые прославляют и воссоздают «более размеренные» колониальные времена, требует вдумчивых размышлений о той роли, которую эти виды деятельности, профессии играли в жизни наших предшественников.

«Кто видел хотя бы одного процветающего рыбака?»

В 1760–1780 гг. ньюфаундлендское рыболовство в основном было сезонным промыслом, управлявшимся из Европы. Во время Американской революции оно было разрушено вербовкой рыбаков в Британский флот и налетами каперов, поэтому при восстановлении промысла после 1783 г. на складах накопилось слишком много сушеной трески. Цены на нее упали, и купцы несли большие убытки. Последовала череда банкротств. С возобновлением войны между Британией и Францией в 1793 г. сезонный вылов рыбы сократился, а к 1800 г. население Ньюфаундленда в летний период на 90 % состояло из постоянных жителей острова, которые производили 95 % от общего экспорта местной трески. Один британский военно-морской офицер указал в докладе, что «из места рыболовного промысла остров внезапно стал превращаться в Колонию, где как-то незаметно очень большое количество Людей каждый год стало оставаться на Зиму, обзаведясь Домами, Землей и Семьями». Данное преображение быстро приняло долговременный характер за счет резкого увеличения доли приезжавших туда женщин с детьми.

Эти изменения произвели настоящий переворот в жизни Ньюфаундленда. Вплоть до конца 1770-х гг. рыболовный промысел был представлен тремя отчетливо выраженными социальными группами. Купцы, проживавшие в Британии или Ирландии, организовывали промысел, управляли складами на острове и поддерживали огромную сеть международных торговых связей. Лодочники (или поселенцы), местные жители или сезонные владели лодками и снастями для прибрежного лова и приобретали припасы у купцов, которым продавали свой улов. Третью группу составляли простые работники (как местные, так и сезонные). Они ловили рыбу для лодочников или для тех купцов, кто содержал собственные лодки на свои деньги. Но сокращающееся число работников по договору или сезонных рыбаков, а также рост цен на снасти и продукты питания (в этот период они удвоились, тогда как цена на рыбу выросла не более чем на 50 %) поставили лодочников в особо тяжелое положение. Все чаще и чаще они набирали команды из своей родни, тогда как их жены и дети занимались разделкой рыбы на берегу. Фактически лодочники спустились вниз по социальной лестнице, оказавшись на одной ступени с обычными рыбаками. Как только это произошло, они начали выращивать картофель и огородные культуры, содержать одну-двух свиней, охотиться и, возможно, собирать дикие фрукты и ягоды. По стечению обстоятельств охота на тюленей активизировалась, и это стало давать им небольшую, но столь важную прибавку к их рыбацким заработкам. Центром торговой жизни острова Ньюфаундленд стал порт Сент-Джонс. Прибрежные поселения, известные в этих краях как порты захода, снабжались из Сент-Джонса по морю, в свою очередь, отправляя напрямую городским купцам свои уловы. В таких обменах бартер заменил наличные деньги. Но постепенно сокращалось число купцов, занимавшихся локальным товарообменом; из отдаленных поселков почти полностью исчезли плотники, строившие лодки, и столяры, делавшие бочки для рыболовов, так как семьи сами стали заниматься этими ремеслами в своих общинах, становившихся все более закрытыми и самодостаточными.

Таким образом, находившиеся на большом расстоянии друг от друга, изолированные поселения Ньюфаундленда начали принимать ту форму, которая стала для них типичной в XIX и XX вв. По сути, их социальная структура упрощалась, по мере того как стирались статусные и профессиональные различия между поселенцами. Постепенно и парадоксальным образом их общество становилось более эгалитарным, в то время как связанная с современной эпохой специализация начала видоизменять мир за пределами острова. Жизнь в островных селениях, черпавших свои ресурсы с узкой прибрежной полоски земли и из моря и концентрировавшихся вокруг семей, тесно связанных кровными и брачными узами, носила в высшей степени локальный, сугубо традиционный характер. Каждая семья напрягала все свои силы, занимаясь в течение всего года великим множеством дел. И каждый член такого домохозяйства овладевал широким набором навыков, занимаясь поочередно починкой сетей, стрижкой овец, заготовкой рыбы и укладыванием в бочки свинины. В горячие периоды года все семейство трудилось сообща, но в целом существовало четкое деление на мужские и женские виды работ. Мужчины ловили рыбу, рубили лес, выполняли тяжелую работу на полях, охотились, занимались трапперством. Еще они чинили сети и ремонтировали лодки. Женщины отвечали за огороды, коров и домашнюю птицу. Они копали картофель, собирали ягоды, помогали коптить рыбу и заготавливать сено. На них лежала также вся домашняя работа. Такая напряженная деятельность по заведенному порядку позволяла иметь средства к существованию, но не более того. Жилища были скромными. Многие дома, по словам очевидца, посетившего залив Тринити-Бей в 1819 г., «имели только один этаж»; хотя лучшие из них были обшиты досками; абсолютное большинство «было построено из кругляка, неотесанного и неровного как снаружи, так и изнутри», и они имели «только один очаг в очень больших кухнях». Материальных благ было мало, и любое падение цены на рыбу или сокращение уловов, скорее всего, вызывало «ужасающую нищету и невзгоды». После суровых зим, низких уловов и малорезультативной охоты на тюленей в 1816–1817 гг. священник-методист Джордж Кьюбит писал из Сент-Джонса о том, что «Мятеж и Голод дышат нам в лицо в течение всей нынешней зимы. Я боюсь, сэр, что Ньюфаундленд почти погиб».

Рыбный промысел в заливе Св. Лаврентия сталкивался с похожими трудностями. Он также носил комплексный характер и был сконцентрирован в портах от Паспебиака (Paspеbiac) в заливе Шалёр до Аришата (АпсЬаТ) и Шетикама (СЬеНсатр) на острове Кейп-Бретон, и в нем тоже принимали участие «мигранты» с островов в проливе Ла-Манш, опытные работники береговых баз из Квебека, ангаже (сервенты) и местные «действующие рыбаки», обладавшие собственными лодками. Как и на Ньюфаундленде, главными действующими лицами промысла были «индивидуалы», потому что на своих лодках они быстро оказывались в тех местах, где ловилась рыба. Однако они зависели от купцов, доставлявших их улов на далекие рынки. Рыбаки почти всегда нуждались в снастях и той провизии, которую не могли обеспечить сами; не имея свободного капитала, они были не защищены от нестабильности в отрасли. Плохой ход рыбы, необычно сложные погодные условия (мешавшие сушить рыбу должным образом, и потому получалась «скверная сушка») и колебания цен на рынке — все эти трудности регулярно заботили жителей этого побережья. Авансом снабжая таких рыбаков всем необходимым в счет осенних поставок рыбы, купцы устанавливали определенный контроль над промыслом, которым, как известно, было трудно управлять из-за его территориальной рассредоточенности и непредсказуемости. При этом купцы определенным образом рисковали: рыбаки могли скрыться; в плохие сезоны уловы могли не покрывать авансы. Поэтому купцы зорко следили как за ценовой разницей, так и за человеческими качествами «своих» рыбаков. Однако, говоря серьезно, долги и финансовая зависимость были общим уделом рыбаков, большинство которых рассчитывали на кредиты. Отвечая на свой собственный вопрос: «Кто видел хотя бы одного процветающего Рыбака?» — лоялист Уильям Пейн откровенно описывал людей, живших этим тяжелым промыслом, как «неизменно <…> бедных и нуждающихся».

Где бы ни функционировала эта система авансового кредитования с оплатой натуральным продуктом — на острове Ньюфаундленд, в заливе Св. Лаврентия или на южном побережье Новой Шотландии, она приносила семьям рыбаков мизерные — если вообще приносила — наличные деньги. Они покупали мало товаров, относившихся к предметам роскоши и вообще старались покупать как можно меньше. Из привозных товаров они приобретали, например, мелассу[225] или железо. Фактически не имелось стимулов для развития местного производства, и рыбацкие поселки не нуждались в дорогах и не стремились возделывать землю во внутренних районах. Здесь строили только корабли и лодки, но масштабы этого судостроения, равно как его возможности обеспечивать занятость населения, были небольшими. Кроме того, целый ряд факторов — продолжающаяся зависимость от привозных продуктов питания, бедные кислые почвы, поздняя с туманами весна и потребность самого рыбного промысла в рабочих руках в летний период — сдерживали развитие местного земледелия. Во всех рыбацких районах к нему относились лишь как к дополнительному средству к существованию. И это при том, что основные доходы от рыболовного промысла концентрировались в центрах, контролировавших отрасль, — на острове Джерси в далеком проливе Ла-Манш, в портах Сент-Джонс и Галифакс, тогда как каторжная работа рыбаков обеспечивала лишь скудное повседневное существование их семьям, жившим на изрезанных берегах Атлантического океана.