Кристофер Мур – История Канады (страница 56)

Исполнение отдельных пунктов правительственной программы вскоре взяли на себя частные корпорации, которые стали заниматься колонизацией. Основанная в Англии в 1824 г. Канадская компания (the Canada Company)[220], например, приобрела почти 2,5 млн акров земли в Верхней Канаде, из которых более 1 млн акров примыкали к озеру Гурон. К 1830 г. 50 тыс. акров из этих земель были проданы, появилась маленькая уютная деревня Гуэлф, продолжалось строительство и в окрестностях Годрича. Несмотря на слухи о том, что служащие компании действовали бесцеремонно, и на заявление одного из самых колоритных ее наемных работников — Уильяма (Тигра) Данлопа насчет того, что компания игнорировала права поселенцев, по мнению многих, ее энергичная программа освоения территорий в значительной мере способствовала развитию Верхней Канады в 1830-е гг. Канадская компания имела своих представителей во всех крупных портах Британии и Ирландии, которые совместно с агентами других компаний, таких как Земельная компания Нью-Брансуика и Новой Шотландии или Британско-американская земельная компания, активно действовавшая в Восточных Тауншипах Квебека, распространяли географические карты, брошюры и рекламные объявления в большинстве крупных городов, в городках и деревнях Британии. В 1820— 1830-е гг. эта информация вдохновляла индивидов и целые семьи уезжать в Британскую Северную Америку.

В начале 1830-х гг. сельская Англия столкнулась с волнениями, которые получили название беспорядки «Капитана Свинга»[221]. Сельские батраки жгли амбары и ломали молотилки, требуя повышения оплаты труда и работы в зимний период. Под давлением беспорядков многие сельские приходы стали субсидировать эмиграцию как вид гуманитарной помощи самым бедным своим членам и безработным. Таким образом, в обе Канады приехало около 20 тыс. человек, прежде чем этот поток иссяк из-за того, что в самой Британии положение дел изменилось, а в обеих Канадах началось восстание 1837 г. Все эти локальные, спорадические, кратковременные и плохо документированные инициативы ускользали от внимания историков, пока Уэнди Камерон и Мэри Макдугалл Мод не изучили деятельность Петуортского эмиграционного комитета (Petworth Emigration Committee), который в 1832–1837 гг. переправил в Верхнюю Канаду более 1,8 тыс. человек из Суссекса и соседних графств на специально зафрахтованных кораблях. Исследователи пришли к выводу, что большинство из переселенцев, эмигрировавших по этой линии, хорошо приспособились, повысили свой жизненный уровень и внесли значительную лепту в развитие колонии. Куда менее ясным представляется вопрос, насколько их отъезд способствовал улучшению ситуации в приходах, которые они оставили. В целом, по всей видимости, усилия, приложенные Петуортским эмиграционным комитетом, и понесенные им расходы больше помогли Новому Свету, чем Старому.

Главное, о чем в данной связи не стоит забывать, — это мобильность британского населения. В начале XIX в. миллионы людей переезжали из одной деревни в другую, пересекали границы приходов, устремлялись в растущие города или отплывали на кораблях в колонии. Те, кто предпочитал покинуть родину, зачастую принимали это решение, а также выбирали место под влиянием брошюр, путеводителей и описаний, содержавших довольно однообразные увещевания и советы. Среди сотен изданий, зазывавших читателей в Британскую Северную Америку, были книжки Эндрю Пикена «Обе Канады, привлекательные в наши дни для предприятий переселенцев, колонистов и состоятельных людей» («The Canadas, as they at Present Commend Themselves to the Enterprize of Emigrants, Colonists and Capitalists») и Уильяма Кейттермоула «Эмиграция: преимущества эмиграции в Канаду» («Emigration: The Advantages of Emigration to Canada»). Агенты прочесывали районы, печально известные своим «лишним» населением, добавляя непосредственное общение с людьми к этим письменным предложениям. Переселенцы, уже оказавшиеся в колониях, высылали своим родственникам наличные деньги или оплаченные проездные билеты. Судовые агенты также объезжали сельские районы Британии, набирая пассажиров. Но пожалуй, самыми действенными были письма тех, кто, прибыв в колонии до 1820 г., сообщал о своих достижениях и о возможностях, предоставляемых новыми землями: «Строевого леса мы имеем в изобилии»; «у нас много хорошей пищи и грога…»; «Мальтуса здесь не поймут»; «Умоляю тебя, удержи Энтони в мукомольном деле <…> ибо таким способом здесь он сможет очень хорошо зарабатывать»; «перспективы, которые открываются перед тобой здесь, равны десяти к одному по сравнению с тем, что ожидает тебя на родине»; «Англию я люблю больше, чем Канаду, но в Англии слишком много народа, а здесь людей не хватает». Поскольку первопроходцы редко писали о трудностях, с которыми сталкивались, и о мучивших их сомнениях, их письма были убедительными. По сравнению с Британией новая страна предлагала высокие заработки, дешевую землю и хорошие перспективы. Поэтому десятки тысяч людей решались пересечь Атлантику. Они продавали фермы, собирали все свои скудные сбережения и начинали новую жизнь.

Формы, которые приобретала эта новая жизнь, частично зависели от того, где и когда она начиналась. В связи с тем, что рыбный промысел породил прочные связи между английскими портами и особыми поселениями на острове Ньюфаундленд, эмигранты из Сомерсета имели склонность скапливаться в заливе Тринити-Бей, а переселенцы из Девона — в заливе Консепшн-Бей. Таким же образом ирландцы тяготели к Сент-Джонсу и к южным районам полуострова Авалон. Поскольку большинство из них прежде проживали всего лишь в нескольких приходах на юго-западе Англии и на юго-востоке Ирландии, вновь прибывавшие, скорее всего, с большой долей вероятности оказывались среди людей, близких им по воспитанию и образу жизни. Их общественные нормы, верования, даже привычные для них говор и манера исполнять песни не сильно отличались от тех, с которыми они сталкивались на новом месте. И эти особенности сохранялись. Конечно, на острове Ньюфаундленд, изолированные и относительно удаленные друг от друга селения которого приняли мало пришельцев с середины XIX в., все эти особые черты дожили до XX в.

В Верхней Канаде, напротив, нормой стало смешение. Хотя шотландцы предпочитали совместное проживание на определенных территориях, а ирландцы, составлявшие большинство среди тех, кто приплывал после 1815 г., обычно заселяли менее плодородные земли позади уже занятых участков на береговой линии озера Онтарио к северу и востоку от Кингстона, в обеих группах имелись как католики, так и протестанты. Не многие шотландцы, ирландцы и англичане селились в тауншипах, где проживали только их соплеменники, но если так случалось, то они, скорее всего, находились среди людей, приехавших из самых разных частей своего отечества. Таким образом поселенцы знакомились с обычаями и мнениями, которые отличались от их собственных, и неизбежно их старые привычки начинали меняться. Кроме того, расчистка сотни акров земли от леса в Верхней Канаде требовала совсем других навыков, чем те, с помощью которых им надо было прокормить свои семьи, обрабатывая акр ирландской земли или выплачивая ренту английскому арендодателю. Большинство колонистов создавали похожие друг на друга фермы для удовлетворения собственных потребностей. Немногочисленные культуры выращивали в разных местах на продажу, но иногда огороды демонстрировали приверженность традиционным продуктам питания и вкусам. В домах стиль мебели, расцветка тканей и использование пространства подражали старой родине; то тут, то там фасады воспроизводили архитектурные идеи, перенесенные через Атлантику. Однако в целом условия жизни в Новом Свете смягчали остроту восприятия традиций. В Верхней Канаде в большей степени, чем в Приморских колониях, а там в большей степени, чем на острове Ньюфаундленд, сложное многообразие региональных говоров, верований и практик, столь характерных для Старого Света, исчезло в утилитарном сплаве присущих Северной Америке порядков, действительно сделавших колонии Новым Светом.

Работа и жизнь

Рассмотрим четыре образа. Сначала рыбак. Это отважный, видавший виды человек, знакомый с ветрами, приливами и местными течениями, мастер на все руки, способный тяжким трудом вырывать свое пропитание у коварного моря. Образ рыбака получил широкую известность благодаря популярной песне: «Ise the bye who builds the boat / And ise the bye that sails her / Ise the bye who catches fishes / And takes them to Liza» («Я тот парень, кто строит лодку, / И я тот парень, кто смело вдаль на ней идет, / Я тот парень, кто ловит рыбу, / И Лизе весь улов домой везет»)[222]. Следующий образ — торговец пушниной, «вояжёр», с мускулистыми руками, вольнолюбивый, красовавшийся в одеянии, подпоясанном ярким поясом, и в пестрой вязаной шапочке. Его жизнь — смесь опасности, тяжелого труда и духа товарищества. Либо, по словам «просоленного жителя Оркнейских островов[223]», «вояжёры» были прижимистыми и понятливыми людьми, но при этом им не хватало воображения и упорства, поскольку они спокойно мирились со своим статусом в иерархии в КГЗ. Третий образ — лесоруб, переселенец, который в зимние месяцы занимался рубкой «всякого рода древесины» в ущерб делам на собственной ферме, как считали некоторые; он необычный дровосек, который после многих месяцев уединенной жизни и очень опасной работы в лесу весной срывается в пьяный разгул, как считали другие. В любом варианте он «расточитель, склонный к злодейству и бродяжничеству», от которого более почтенным поселенцам рекомендовалось прятать своих дочерей. И наконец фермер, выносливый йомен[224], вся жизнь которого является «стремлением к безгрешности и умиротворению»; он ведет «свою родословную от библейских патриархов», и сама природа воздает ему должное. Фермер каждый вечер сидит у камина в своем уютном домике, восхищаясь добродетелью и счастьем своего семейства «под приятное и прибыльное жужжание прялки».