Кристина Юраш – Забитая жена генерала дракона (страница 5)

Дворецкий смотрел на меня. Долго. Молча. Потом его глаза блеснули. Не от слёз. От боли. От уважения.

– Госпожа… – только и выдавил он.

Отточенным движением ловкого старого фокусника мистер Брукс достал из кармана тонкий кружевной платок.

Но я видела, что его пальцы дрожали – не от страха, а от артрита, что мучил его с прошлой зимы. Дворецкий аккуратно перевязал мне ладонь, завязав узел так туго, что я ощутила облегчение – боль в ухе отошла на второй план.

– Я не думал, что скажу это однажды. Но… Вы достойны лучшего дома, – сказал он тихо, поправив бантик. – И лучшего мужа.

Он первым вышел в холл.

Прильнул к двери, как тень. Послушал. Посмотрел в обе стороны.

– Чисто, – прошептал он. – Идёмте.

Я вышла следом.

Глава 6

Холл был украшен к празднику. Гирлянды из еловых веток, свечи в хрустальных подсвечниках, ленты на люстре – всё то, что я сама вешала, напевая ту самую песню из другого мира. Я вспомнила, как мы с горничной Линой смеялись, когда еловая ветка упала прямо на голову лакею, который с терпением статуи держал сверкающие игрушки в коробке. Как поварёнок Томми прыгал, чтобы повесить звезду повыше. Как я пообещала, что в этот Новый Год я подарю подарок каждому, кто служит в этом доме. И я даже написала список подарков.

Теперь ёлка стояла тёмной. Никто не зажёг свечи. И подарков не будет.

Я не сдержала обещания. И за это мне было ужасно стыдно.

– Простите меня… – вырвалось у меня едва слышно.

Мой шёпот растворился в пустом холле.

Мистер Брук не спросил – кого. Он понял.

Дворецкий привёл меня в маленькую комнату у лестницы – бывший чайный уголок для гостей. Здесь пахло лавандой, цукатами и старой бумагой. На столе – чернильница, перо, пара листов для писем.

Он сел. Быстро, без лишних слов, написал письмо. Просто сложил, запечатал воском от свечи и вложил мне в руку.

– Это для моего брата, Герберна. Адрес на обороте. Идите пешком. Тут недалеко. Снег скроет следы. Не оглядывайтесь, госпожа. Они… не стоят ваших слёз.

Я сжала письмо. Тёплое. Живое.

– Спасибо, мистер Брук, – прошептала я, тронутая до глубины души. – За всё.

Старик кивнул. Потом – впервые за все годы службы – опустил голову. Не в поклоне. В прощании.

– Счастливого пути, госпожа Альгейда. Пусть новый год начнётся… по-настоящему.

Я сделала шаг в холл – и замерла.

Они стояли. Все.

Повар в фартуке поверх ночной рубахи. Горничные в платках, накинутых на ночные сорочки. Лакеи босиком, чтобы не стучали каблуки. Даже старый конюх, что редко выходил из конюшен. Он снял шляпу, прижав ее к груди. Его мозолистые пальцы перебирали ее, пока он беззвучно вздыхал.

Никто не говорил. Никто не плакал вслух. Но слёзы блестели на щеках, как роса на зимних ветках.

Когда я прошла мимо, они кланялись – не как слуги хозяйке, а как люди человеку, которого уважали.

Я почувствовала, как слезы подступили так, что лишили меня речи.

Пришлось глубоко дышать, чтобы сдержать их и не расплакаться.

Кто-то сунул мне в руку тёплый хлеб, завёрнутый в полотенце. Кто-то – шаль, связанную ее собственными руками (я узнала узор – Лина вязала ее всё лето, пока я читала у окна).

Я не могла говорить. Не смела.

Но вдруг поняла: я не одна.

Дом не отпускал меня. Дом проводил меня.

Это было так трогательно.

До слез.

До слез, которые я не могла сдержать.

А наверху, за закрытыми дверями, спал хозяин, не ведая, что потерял не жену – а душу дома.

– Простите, – прошептала я, глядя на собравшихся слуг. – Но я вряд ли смогу подарить вам подарки к новому году…

Слёзы скатились по моим щекам.

– Ничего страшного, – послышался шелест голосов. – Мы привыкли.

И это было больнее всего.

Не в силах бороться с собой, со слезами, я дошла до двери, чтобы открыть ее, но ее открыл дворецкий. Как раньше. Вежливо, учтиво, с поклоном. И я сделала шаг на улицу, чувствуя, как на лицо упали хлопья снега. Они тут же растаяли и потекли по щекам вместе со слезами.

Я сделала шаг вперёд – босиком, в домашних туфлях, с гвоздём в кармане и письмом в руке.

Снег хрустел под ногами, как прошлое, превращающееся в пепел.

Глава 7

Снег падал, как в сказке. Мягкий. Бесшумный. Сказочно-белый. Каждая снежинка – будто прощение неба за то, что я позволила себе стать жертвой.

Я шла. Босиком в домашних туфлях, с гвоздём в кармане и письмом в руке. Холод уже пронзил кожу до костей, но боль в ухе на холоде слегка приутихла.

Но была и другая боль.

Та, что жгла изнутри. Не физическая. Стыд.

Почему я не сопротивлялась? Почему не схватила кочергу и не ударила мужа, пока он тащил меня к камину? Почему молчала, когда он назвал меня украшением? Почему не закричала, не упала, не убежала – тогда, сразу?

И вот за это мне было стыдно. Стыдно за то, что я дала себя в обиду.

Я не была слабой. Я просто… верила. Верить – это тоже форма мужества. Но сейчас, в этом снегу, она казалась мне глупостью. Постыдной глупостью, от которой хотелось закрыть глаза и спрятаться куда-нибудь в темный уголок.

В домах горели окна. В каждом – уют. Свет. Нарядные венки на стеклах и дверях. Тени за занавесками – кто-то смеялся, кто-то пел, кто-то обнимался. Перед чьим-то домом стояло множество карет. У кого-то гости. Дома жили. А я шла в никуда. Без имени. Без прошлого. Без права на боль.

Я остановилась у кованых ворот особняка. Адрес на письме был верен. Мистер Герберн. Западный квартал. Дом с драконом над воротами.

Подняла глаза. Там, на арке – дракон. Золочёный. С раскрытой пастью, грозной, предупреждающей.

Я обернулась. Хотела увидеть свои следы в снегу.

Пусть хоть что-то, что докажет: я здесь была, я прошла этот путь. Но выпавший снег уже сгладил всё. Следов не было. Словно сама зима стёрла моё прошлое. Словно я уже не та, кем была час назад.

– Ну что ж, – прошептала я, выдыхая облако пара изо рта. – Пусть так.

Я прошла по аллее и поднялась по ступеням. Руки дрожали. Не от холода. От страха: а если письмо промокнет? Если чернила размажутся? Если меня не пустят? Тогда куда? Я лучше замёрзну на улице, чем вернусь.

Я громко постучала.

Сначала – тишина. Потом – смех. Где-то наверху. Женский, звонкий, с хрипотцой. И скрип – будто качели… или кровать… Свет в окнах горел ярко. У ворот стояла карета с гербом на чёрной лакированной дверце. Роскошный вензель буквы “М” был украшен драконом.

Дверь открылась, пока я рассматривала карету.

Передо мной стоял дворецкий – моложе мистера Брука, но с тем же взглядом: видящим всё, говорящим ничего.

– Вам… – начал он, но осёкся, увидев моё лицо, мокрые ресницы, кровь на воротнике.