Кристина Юраш – Семь кругов Яда (СИ) (страница 40)
Утро встретило меня солнечными лучами добра и одеялом, которое заботливо прикрывало мое сонное, развалившееся на диване тело. Есть маленькая разница между чувствами и порывом. Вопрос «Где я?», рожденный сонными полушариями, свидетельствует о порыве. Вопрос «Где он?» — о чувствах. Самый бессовестный на свете Цветочек был одет и завернут в одеяло, пытаясь понять, где его Гла-а-авная Пробле-е-ема. «С проблемой нужно переспать!» — снова намекала на неиспользованную возможность строгая бабушка. Мне кажется, бабушка что-то недоговаривала.
Я поднялась, зевнула и увидела то, что скрасит мне воспоминаниями самый тусклый и мрачный день. За столом сидел Эврард, а на голове у него… ша-а-апочка. Цвет и вид шапочки вызывали у меня много вопросов к изготовителю. Я бы сказала больше! Я бы безошибочно узнала автора этого шедевра в толпе. Отсутствие глаз и руки из попы в любом случае привлекают к себе некоторое внимание. Это порождение дизайнерской фантазии было ядовито-зеленым, прямо в тон глаз. С одной стороны она была похожа на тюбетейку, а с другой придавала обладателю некий издевательский шарм.
— А у тебя-я-я такой не-е-ет, — заметил Эврард, снимая свою шапочку и снова надевая на голову. — А где-е-е ее взять — не скажу-у-у… Это моя люби-и-имая ша-а-апочка. Цветочек отказа-а-алась мне связать ша-а-апочку, поэтому ее свя-я-язала друга-а-ая…
— Нет, ревновать к фабрике «Красная Шапочка», которая выпускает зеленые тюбетейки, я как-то не буду. Пусть даже там работают самые красивые чесальщицы-мотальщицы! — усмехнулась я, скидывая одеяло.
— Та-а-ак, мотальщица моих не-е-ервов, — зевнул Эврард. — И чесальщица-а-а оче-е-ень ва-а-ажного у му-у-ужчины места, ты есть бу-у-удешь?
— Чего? — напряглась я, ужасаясь ночным непроизвольным поползновениям моей руки. — Это что я там чесала у тебя?
— А ты-ы-ы что? Не по-о-омнишь? — Эврард поднял брови. — Бессты-ы-ыжий Цвето-о-очек… Ты у меня чесала со-о-овесть… Всю но-о-очь чесала… Ле-е-ежу я, а ря-я-ядом сопи-и-ит у меня на груди Цвето-о-очек, обнима-а-ает меня как родного… Дове-е-ерчиво обнима-а-ает… И Цвето-о-очек не ду-у-умает о том, что пла-а-атье съехало-о-о и обна-а-ажило что-то о-о-очень интере-е-есное. Но Цве-е-еточку показалось ма-а-ало, поэтому он пополз вы-ы-ыше… Цве-е-еточек вознаме-е-ерился штурмовать карье-е-ерную ле-е-естницу во сне. Пла-а-атье было про-о-отив и решило оста-а-аться там, где было… Так что… Как бы это ска-а-азать…
Я смотрела на него в упор.
— Таким взглядом отстреливают все живо-о-ое в радиусе пораже-е-ения. Я не люблю слово «пораже-е-ение». Так что скажем по-другому! В ра-а-адиусе побе-е-еды. На чем я останови-и-ился? Ах да! Я це-е-елую-ю-ю… — продолжал Эврард, сладенько улыбаясь широкой чеширской улыбкой. — Я це-е-елую-ю-ю…
— Ночь? — подсказала я, понимая, что надо мной бана-а-ально издева-а-аются.
— При чем здесь но-о-очь? Я говорю, что целу-у-ую, целу-у-ую то, что мне подставили, а Цве-е-еточку хоть бы хны… — горестно закончил Эврард, поправляя любимую шапочку. — И тогда я поду-у-умал, что, мо-о-ожет, стоит натяну-у-уть?
— Отличные мысли, — шумно выдохнула я, закатывая глаза.
— Пла-а-атье! Натянуть на нее пла-а-атье, чтобы она с утра не пережива-а-ала! — скромно закончил Эврард, сложив руки на груди и кротко глядя на меня, мол, фу, какая ты пошлая! Ай-ай-ай! — А еще-е-е у меня есть две но-о-овости. Но ты сна-а-ачала пое-е-ешь, ибо так рассказывать совсем не интере-е-есно. Тарелка на сто-о-олике…
— Нет, лучше сразу, а то вдруг отобьют аппетит? — я и сама уже не просто заприметила тарелку, а и облизывала ложку после первой пробы.
— Нас заме-е-етили, — сладко улыбнулся Эврард. Нет, конечно, новость отличная! Еще бы нас не заметить! Мы — молодцы! Мы тут продажи подняли! У нас каждый день приходят новички! И столько людей было на презентации! — Насто-о-олько, что планируют нас запретить на высо-о-оком государственном у-у-уровне. Я перехвати-и-ил сообще-е-ение.
— И что? — фыркнула я. — Будем работать подпольно! Мне не привыкать!
Где-то в воображении рисовалась картинка. Темный переулок, случайный прохожий и мрачный тип в длинном плаще, который опасливо озирается по сторонам, а потом крадется за бедолагой, не успевшим домой до заката.
— Кто вы? — выдыхает побледневший прохожий, глядя на мрачный силуэт.
— Яд! Порошок нужен? — полы плаща распахиваются, а там пришиты наши образцы.
Картинка помутнела, рождая следующую.
Под окнами обычных людей сначала что-то зарывают странные типы, а потом приходят другие странные типы и что-то откапывают. А где-то сидит подполье, фасуя запрещенную продукцию.
— Ничего страшного, — отмахнулась я от первой новости, глядя на Эврарда глазами человека, который уже мысленно приготовился орать: «Не закрывайте!» — подкладывая кирпич под дверь с домофоном. Я даже мысленно заготовила кроссовки, чтобы сдавать кросс с сумками, завидев потенциальную жертву.
— И щито поде-е-елать? — пожал плечами Эврард. — Все-е-е очень серье-е-езно…
Я задумалась и погрустнела. Слово «серьезно», насколько я понимаю, просто лежит и пылится в словарном запасе Эврарда. Сомневаюсь, что он случайно его обнаружил и решил выгулять. А с ним вместе увязалось слово «очень».
Диван показался очень аппетитным для седалищного нерва, поэтому он внимательно к нему присматривался.
— Послу-у-ушай, когда ты начина-а-аешь сражаться, ми-и-ир настроен скепти-и-ически. Он ста-а-авит препя-я-ятствия, чтобы поня-я-ять серье-е-езность твоих намерений. Если уда-а-астся их преодолеть, не потерять прису-у-утствия духа, то мир пойме-е-ет, что ты настро-о-оена реши-и-ительно и протя-я-янет тебе ру-у-уку, — глубокомысленно заметил обладатель зеленой шапочки, которая придавала ему вид если не великого мыслителя, то доморощенного философа. Доморощенность выражалась в том, что в такой шапочке не каждый рискнет показываться в людном месте. Хотя… Шапочка действительно заставляет меня улыбнуться.
— Е-е-есть и втора-а-ая плоха-а-ая новость. Наш бывший прое-е-ектор, — на меня посмотрели выразительно, — примкну-у-ул к на-а-ашим лю-ю-ютым друзья-я-ям. Он очень общи-и-ителен, поэтому о ма-а-агии и прокля-я-ятьях тебе лучше не заика-а-аться. Он рассказал все, что зна-а-ает о нас, так что тепе-е-ерь приде-е-ется быть осторожными.
То есть как? Он же обещал раствориться, исчезнуть, спрятаться… Почему он пошел к конкурентам? Я сглотнула, не понимая, что пытаюсь проглотить — ком в горле или еду?
— Результа-а-ат ты ви-и-идела, — закончил свою мысль Эврард.
— А что с охраной? Ты так и не ответил… — занервничала я, стараясь не показывать свои нервы. — Неужели их всех убили?
— Зна-а-аешь, Цвето-о-очек… Меньше зна-а-аешь, дольше проживе-е-ешь, — усмехнулся Эврард, а потом посмотрел на меня ледяным взглядом, который никак не сочетался со смешной шапочкой. — Я ошибок не прощаю.
Вот теперь попа точно покусилась на диван. Схватила намертво и не отпускала свою добычу. Даже не знаю, как буду выходить, ибо в дверь с диваном не помещусь…
— Иди ко мне, Цвето-о-очек, — позвал меня Эврард. — Ты злишься потому, что плохо ку-у-ушала? Цвето-о-очек голодный, поэтому и зли-и-ится. Я все по-о-онял…
Он страшный человек… У меня дрожали коленки и тряслись руки. Сердце нервничало, вздрагивая и настораживаясь. Я опасливо подошла к Эврарду, который протянул руку, осторожно взял меня за талию, притянул и посадил на колени лицом к себе.
— Так ты ж ранен. Как же твои тяжкие телесные повреждения? — опомнилась я, вспоминая игру в больничку. Если меня вдруг спросят, как меня угораздило, честно отвечу, что все началось с детской игры в доктора.
— Где-е-е мои преле-е-естные поврежде-е-ения головно-о-ого мозга-а-а? — усмехнулся Эврард, прижимая меня к себе и вдыхая запах моих волос. От его дыхания у меня по спине пробирался подлый холодок. Мысли крутились вокруг того, что я видела. Помню, как стоял на коленях Проектор, умоляя не убивать его за такую мелочь. Есть подозрение, что если бы я не вошла и не вмешалась, то несчастного трусишку бы убили. Смущало еще и то, что охрана, которая пережила нападение на хозяина, скорее всего не пережила гнева хозяина за такую оплошность… Списочек длинный.
На меня смотрели милые, коварные и совсем не злые глаза, игриво приподнятые брови, мол, «а кто у нас тут бессо-о-овестный Цвето-о-очек», на голове была забавная шапочка, и… я бы никогда не подумала, что это один и тот же человек.
Внезапно Эврард снял с себя мой длинный волос, подозрительно разглядывая его на свет.
— Это кто-о-о у нас линя-я-яет? — коварно заметил он, с подозрением глядя на меня, а потом широко улыбаясь. — Это бессо-о-овестный Цвето-о-очек линя-я-яет… Ита-а-ак, Цве-е-еточек собирает деньги на ще-е-етку… Чтобы мы ли-и-иньку пережи-и-или… Буде-е-ет меня-я-я Цвето-о-очек ще-е-еточкой чи-и-истить… Или мне приде-е-ется раздева-а-аться, чтобы бра-а-ать Цве-е-еточка на коле-е-ени. А щито поде-е-елать? И Цвето-о-очку приде-е-ется разде-е-еться…
— И что ты там не видел? А? — поинтересовалась я, вспоминая, как отгоняла муху от себя в тот момент, когда пыталась принять ванну. — И вообще, я еще за муху обижена! Ты меня за кого принимаешь?
— Я просто удобря-я-яю зло-о-ой Цвето-о-очек, чтобы он ро-о-ос над собой, — кротко ответили мне, подарив самый скромный поцелуй.