Кристина Юраш – Милфа для генерала дракона (страница 6)

Я съела половину пирожка с мясом. Потом заставила себя съесть вторую половину. Не потому что хотела. Потому что войну нельзя вести на пустой желудок, а я ее только что объявила.

Желудок тут же отозвался тупой, ноющей болью. Я поморщилась, прижав ладонь к груди. Проклятая изжога. Опять. Словно организм решил, что одного стресса мало, нужно добавить физический дискомфорт. Я сглотнула, чувствуя, как кислота поднимается по пищеводу, обжигая горло.

Потом забралась глубже в карету, закрыла дверцу на тяжелый медный засов, укуталась в шаль и попыталась устроиться.

Ноги не помещались. Совсем. Я вытянула их — уперлась каблуками в противоположное сиденье. Подогнула — тут же заныли колени. Повернулась боком — в поясницу впилась жесткая деревянная кромка спинки. Села иначе — съехала подушка, и голова оказалась на жестком подлокотнике.

— Проклятье, — прошептала я в темноту.

И тут же замерла.

Проклятье.

Генерал сказал то же самое. Там, в зале. Когда вуаль слетела с моего лица. Когда ребенок потянулся ко мне. Когда Моравиа посмотрел на меня. Потом на портрет Лотессы. Потом снова на меня.

Почему? Что он увидел? Сходство? Призрак? Тень моей дочери в моих глазах? Или что-то такое, чего я сама в себе не знала, но что он, с его звериным, хищным чутьем, распознал мгновенно?

Я стиснула зубы так, что заныли скулы, и резко отвернулась к окну.

Нет. Не думать. Не о нём. Не сейчас.

Где-то наверху, в доме, горел свет. Я не знала, была ли это детская. Кабинет. Спальня. Комната, где теперь стояла колыбель моего внука. Я смотрела на этот прямоугольник света до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а янтарное свечение камня не стало расплываться.

Дождь стучал по крыше. Ветер иногда толкал корпус, и карета чуть вздрагивала, словно старый корабль на тёмной, неспокойной воде.

— Я здесь, Лотессочка, — прошептала я в душную темноту с запотевшими окнами. — Я не уеду без него. Клянусь.

Ответа не было. Только дождь. Только скрип дерева и гул ветра, пытающегося выдавить окна.

Я уснула не сразу. А когда всё-таки провалилась в тяжелый, вязкий сон, мне снилось, что я снова держу Лотессу маленькой. Совсем крошечной. Тёплой. Живой. Она пахнет молоком и детским мылом, она тянет ко мне руки, смеется. Но каждый раз, когда я пытаюсь обнять её, между нами с гулким, тяжелым звуком закрывается дверь. Толстая дубовая дверь с серебряной ручкой. И я остаюсь по ту сторону, крича в пустоту.

Глава 11

Утро пришло серым, злым, промозглым и до ужаса неудобным.

Я проснулась от боли. Сначала не поняла, где нахожусь. Шея затекла так, будто кто-то всю ночь давил на нее. Спина ныла тупо и мерзко. Колени ломило. Одна ступня совершенно онемела. Во рту было сухо. Только привкус вчерашнего горя.

Я попыталась выпрямиться и тихо застонала, схватившись за поясницу.

Карета, конечно, была теплой. Проклятый магический камень честно делал своё дело, но к рассвету он выгорел, оставив после себя лишь слабый пепельный запах. Тепло не отменяло того факта, что спать в дорожном экипаже женщине моего положения, возраста и характера было совершенно невозможно. Если в двадцать можно было спать где угодно и проснуться свежей, как огурчик, то в тридцать восемь дела обстоят немного иначе.

Я откинула тяжелое одеяло. Потом, почувствовав холод, вернула обратно. Посидела ещё минуту, закрыв глаза и собирая себя по частям.

Сначала гордость.

Потом позвоночник.

Потом ненависть.

Последняя проснулась быстрее всего. Она была острой, холодной и кристально ясной.

Я выглянула в окно. И замерла.

Дом жил. Он просто жил. Как будто ничего не случилось. Как будто пару дней назад в этом доме не умерла молодая женщина.

Из каминных труб поднимался густой белый дым. На крыльце появился слуга с деревянным ведром и щеткой, принялся мыть ступени, старательно обходя мой вчерашний платок, всё ещё лежавший на черном камне жалкой белой кляксой. По боковой дорожке прошла горничная с огромной корзиной белья, напевая себе под нос. Двое конюхов переговаривались возле конюшни, ведя под уздцы лоснящихся жеребцов. Где-то хлопнула тяжелая дверь.

Кто-то засмеялся.

Засмеялся. В доме, где вчера похоронили мою дочь. В доме, который я взяла в осаду.

Никто не вышел ко мне. Никто не требовал уехать. Никто не просил убрать карету. Никто не звал генерала. Никто не сдавался.

Я медленно, с трудом открыла дверцу. Сырой утренний воздух пах мокрым гравием, дымом и конским потом. Я спустила ноги на подножку, поморщилась от прострела в спине и заставила себя выйти.

Платье измялось до невозможности. Волосы наверняка свалялись и торчали во все стороны. Лицо, наверное, было серым и осунувшимся. Проверить это я пока не могла. У меня не было с собой зеркальца. Но я подняла подбородок, расправила плечи, игнорируя боль, и пошла к крыльцу.

Слуга с ведром увидел меня и побледнел, выпустив щетку из рук.

Глава 12

— Передайте генералу, что я всё ещё здесь, — сказала я ровным, ледяным голосом.

— Мадам…

— И что я хочу видеть внука.

Он сглотнул, глядя куда-то в район грязного подола моей юбки.

— Господин генерал просил передать вам приказ.

— Какой приказ? — нахмурилась я.

— Его светлость велели… — Слуга замялся, глотая слова, — не беспокоить его по вопросам, связанным с вашим пребыванием здесь.

Я остановилась. Очень медленно повернула голову к карете, которая всё ещё стояла поперёк дороги, гордая, поблескивающая от капель ночного дождя. Потом снова посмотрела на слугу.

Слуга нервно моргнул, его кадык ходил ходуном.

— Прошу прощения? — скрипнула я зубами от такой наглости. — Я перегородила дорогу.

— Да, мадам, — кивал слуга.

— Полностью. Ни одна душа не проедет, — продолжала я, глядя на то самое окно, которое вчера горело теплым светом и из-за которого я видела генерала.

— Да, мадам.

— А его светлость велел не беспокоить его по поводу моего пребывания здесь?

Слуга выглядел так, словно очень хотел провалиться под мокрый гравий и сгнить там.

— Да, мадам, — ответил он, вжимая голову в плечи.

Я медленно вдохнула. Раз. Потом ещё раз. Воздух царапнул легкие.

Проклятье. Он тоже упрямый. Не просто упрямый. Невыносимый, черствый, каменный ублюдок.

Я ожидала злости. Приказов. Угроз. Вызова стражи. Чего угодно. Но не этого. Не равнодушия. Не холодного, расчетливого молчания.

Генерал Моравиа сделал самое страшное, что мог сделать противник. Он не стал сражаться. Он сделал вид, что войны нет. Он просто вычеркнул меня из реальности, объявив невидимой.

Я повернулась к дому. Окна второго этажа, те, что светились ночью, теперь были закрыты. Ставни наполовину опущены. Шторы плотно задернуты. Ни силуэта. Ни взгляда. Ни ребенка.

— Хорошо, — сказала я тихо и гордо подняла голову.

Слуга вздрогнул.

— Передайте его светлости…

Я замолчала. Нет. Не передавайте ничего. Он этого и ждёт. Чтобы я злилась. Требовала. Умоляла. Кричала под окнами, теряя остатки достоинства. Он хочет, чтобы я сломалась. Чтобы я уехала, хлопнув дверью, и могла потом сказать себе, что пыталась.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя улыбнуться. Криво, зло, по-волчьи.

— Ничего.

— Ничего? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Совершенно ничего. Передайте, что я просто наслаждаюсь утренним воздухом.