Кристина Тэ – Там чудеса (страница 45)
И тут же сбежались к ним все наложницы до единой, со всхлипами и бормотанием на колени рядышком опустились и всё наглаживали жесткую зеленую шкуру, жалели страдальца, а он лишь глаза прикрывал и млел от ласки.
Людмила с трудом разжала хватку, отступила и прокашлялась:
– Простите, я…
Тишина воцарилась мертвая, и все взгляды к ней устремились. Взгляды недобрые, прищуренные.
– Простите, – сглотнув, повторила Людмила, – я лишь вернуть его хотела, такой грустный был. И вот… потерял кто-то.
Она вынула из-под мышки книгу и, медленно положив ее на скамью подле Анешки, попятилась еще на пару шагов.
Наложницы смотрели. Молчали. Поджимали губы и дули щеки.
А потом заговорили все разом, закричали почти, повскакивали, пальцами в Людмилу тыча, и такой гвалт поднялся из разномастных речей, что голова закружилась.
Похоже, не видать ей ни сочувствия, ни ответов.
Людмила выставила перед собой ладони, словно и впрямь ожидала, что девы, слабые и трепетные, бросятся на нее с кулаками, и спиною к выходу пошла, то на углы натыкаясь, то в шелковых занавесях путаясь. А наложницы следом потянулись, ни на миг не прерываясь, как только не охрипли их нежные голоса.
В конце концов Людмила и вовсе крутанулась на пятках и бежать бросилась, чувствуя, как закипают в глазах слезы. Опять… опять! Показывать их этой волчьей стае она точно не собиралась – это зверя грозного они утешали, а ее бы, верно, разорвали на куски.
– Погоди! Стой! Да погоди же!
Оклик она уловила не сразу – от воплей уши будто схлопнулись, закрылись от всяких звуков, – а уловив, все ж замерла, лицо рукавом обтерла и с опаской обернулась. По мрачной длинной сени к ней спешили две наложницы. Беловолосая и чернявая, крошечная и высокая, они не бежали – быстро-быстро семенили и друг подле друга смотрелись как день и ночь.
– Ловка ты, княжна, – запыхавшись, проворчала Велеока, наконец остановившись и привалившись плечом к стене. – Еле нагнали.
Смуглая спутница ее, похожая на Черномора, как сестрица младшая, лишь свела брови и скрестила руки под внушительной грудью.
– Опять кричать будете? – вздернула подбородок Людмила и подбоченилась. – Или драться?
Пожалуй, с парой девиц она бы управилась – как ни оберегали княжну, как ни прятали, а в детские лета она ой сколько тумаков мальчишкам раздала. Ну и получила, конечно, тоже. А совсем недавно, когда посадские Борьку задирали, Людмила еще вперед Фиры на защиту ринулась, правда, потом заметила Руслана с побратимом и…
Пришлось юбку оправить и гордо стоять в сторонке, пока все самое веселое и задорное доставалось другим. Полный гордости и уважения взгляд Руслана тогда мало утешил.
Теперь же не было его рядом, а злость – жгучая, живая – была, так почему не…
– Больно надо, – фыркнула Велеока, остужая разгоряченную кровь, и покосилась на подругу. – Меня вообще Зуг
Та, заслышав свое имя, кивнула, пропела что-то на тягучем гортанном языке и снова в упор уставилась на Людмилу.
– Что? Что она сказала?
– Ну… – Велеока вздохнула, потерла лоб и, бросив на Зугур еще один тоскливый взгляд из-под руки, пробормотала: – Говорит, ты беду принесла.
Чудесно.
– Могу унести.
– Вот и унеси! – Велеока вскинулась, распрямилась, но тут же получила удар смуглым кулачком в плечо. – Ладно, ладно… как бы так… Мы не знаем, что ты сотворила, но Черномор… осерчал.
– Дамнэйт сказывала, что часто он серчает, – ответила Людмила. – На каждую из вас.
– Да, но…
– И чем же гнев на меня так плох? Думала, вы плясать от счастья будете.
– Какое уж тут счастье!
Велеока всплеснула руками, а Зугур вновь запела, быстро-быстро и пылко-пылко, так, что Людмила глаз от нее отвести не могла. От лица подвижного. От резвых губ. От зубов белых.
– Зугур говорит, – тоскливо начала Велеока, когда речь оборвалась, – что ей нельзя домой возвращаться, никак нельзя.
– А кто ее заставляет?
– Ты. То есть Черномор, конечно. Сказано тебе, осерчал. Явился даве что лешак взъерошенный, громил, крушил, орал. Мол, надоели ему наши страдания, и мы сами тоже надоели, и скоро отправит он каждую в край родной.
Сердце дернулось, кубарём закружилось, задрожали губы, готовые в улыбке расплыться, а потом Людмила поняла… что это ничего не значит.
Он отсылает всех, ибо нуждается лишь в ней? Он отсылает всех и ее тоже? Он отсылает всех, а ее бросит здесь одну в наказание? Или следующим же днем наворует по свету новых наложниц?
– А вы… – Людмила знала ответ, но все ж упрямо закончила, – не хотите домой?
– Что ждет нас там, княжна? – скривилась Велеока. – Лишь горе да насмешки. И прежде ни у одной счастия не было, а теперь… Кто возьмет порченую замуж, кто подарит детей?
– Но… вы можете странствовать! Можете делать что угодно! Явь – она ведь огромная, разная, яркая, а тут клеть сытая, да и только.
– Эх, говорила я Зугур, не поймешь ты. Нам спокойно здесь, княжна. Нам тепло.
Зугур снова на имя свое откликнулась, но на сей раз прошипела что-то короткое и резкое.
– А кого-то в «краю родном» и вовсе казнят по возвращении, – покосилась на нее Велеока.
Людмила ахнула:
– За что?!
– За «странствия», – хмыкнула Велеока. – Но мы шли к тебе не за жалостью, а за помощью. Ты же рвалась обратно в Рось?
Людмила нахмурилась и… кивнула слабо.
– Так убегай, и, может, тогда Черномор позволит нам остаться. Все ж не на нас он осерчал.
Она сдвинула брови еще сильнее и перевела взгляд с одной наложницы на другую:
– Я ведь и так пыталась, а вы глумились…
– А теперь совет дадим. – Велеока получила еще один тычок от Зугур и закатила глаза. – Да рассказываю я, рассказываю… Зугур попала к Черномору не с пустыми руками. Был при ней один коврик занятный, отцом подаренный, летучий.
– И далеко я на нем улечу?
– Дослушай сперва! Летает он меж мирами, и Черномор, помнится, сильно тогда обрадовался да сболтнул при нас, дескать, сможет теперь не только дымом в щели заглядывать, но и по Яви ходить в людском облике. Забрал он ковер-самолет и порой… нет-нет да промчится на нем за окнами и скроется в облаках.
Душа не ныла уже – выла. И домой рвалась, и к Черномору, и забиться в темный угол пыталась, чтобы не думать, не решать, не уходить… А с уст меж тем сами собой слова срывались:
– Как же раздобыть мне этот ковер?
– Разве ж не водил тебя Черномор в свою ложницу? Вот там он и расстелен. Червленый, с золотыми волнами и кольцами да с кисточками по краям.
– Он же огромный! – воскликнула Людмила.
– Мы все еще о ковре? – Велеока прыснула, но тут же собралась. – Прости. То просто чары. Поднимешь уголок – и станет он таким, как надо.
А потом развернулась и, не прощаясь, потянула Зугур прочь.
– Стойте, но…
– Улетай, княжна. К отцу, к братьям, к мужу, коли не соврала. Так всем лучше будет.
Всегда ли во дворце было так зябко? Всегда ли так темно?
Людмила передернула плечами, руками себя обхватила и прошла мимо очередной двери. От одной мысли открыть ее – раз, второй, третий и еще четырежды – сердце начинало стучать столь истово, что сень перед глазами расплывалась.
Но Людмила знала, что он есть. Помнила. И даже не сомневалась, что, коли приподнять уголок, ковер тут же уменьшится и воспарит.
Кто б стал шутить о таком, когда от выбора ее зависят судьбы? Жизни?