Кристина Тэ – Там чудеса (страница 47)
Но встать сразу не смог, а Людмила меж тем, вцепившись в передние кисточки, потянула их в сторону окна. Створки его сами собой распахнулись, едва ковер приблизился, по глазам хлестнул ветер, и душа в пятки ухнула.
А дальше были только ужас и восторг, облака и горы, луна и неутомимая мысль:
Глава III
Когда Фире не было и шести, в замке появилась безглазая старуха. Кто такова и откуда принесли ее ветры, уже позабылось, зато помнилось, как тянулись к ее каморке слуги и господа, а выходя, крестились и плакали.
Фира слепую побаивалась и ночами с криком просыпалась от одного и того же кошмара: белый скрюченный палец манил ее во тьму, где ждала старуха в алом саване; она улыбалась беззубым ртом, а после сдергивала с лица повязку, и из бездонно-черных глазниц на Фиру бросались змеи. Полчища змей.
Летели дни, челядь шепталась, что чужеземка ведает все обо всех, ибо на землю Творцом послана: славить имя его, нести слово его, множить паству его.
Месяц спустя отец велел ее повесить и сжечь.
– Я властитель сих земель и не слышу Творца, – сказал он старшему принцу Изайе. – И она не слышит.
– Но она столько знает…
– Ведьма. – Отец сплюнул. – Запомни, сын: голоса в голове всегда от лукавого, даже если порой говорят тебе правду.
Изайя важно кивнул, а Фира, прятавшаяся за тронным балдахином, подумала, что она, похоже, не ведьма, поскольку не слышит голосов. Во сне не считается! Значит, напрасно тычут в нее пальцами, напрасно розгами секут, поносят напрасно.
На казнь ее не взяли – Фарлаф ходил и сказал, что кинул в повешенную огрызком яблока и попал прямо в пустой глаз, – а кошмары со временем развеялись, сменившись другими. И долгие годы Фира о том не вспоминала, пока всё ж не проникли в ее голову чужие голоса. Сначала один, который скрепя сердце можно было счесть за собственный, но со вторым так уже не получалось.
Он появился на рассвете, когда они с Русланом миновали темный хвойный лес, обступавший терем спящих дев, и выбрались к извилистой бурной реке, за которой расстилалась долина. Пленительная, цветущая, окаймленная белыми заснеженными горами, точно клыками древнего чудовища, и манящая запахом трав.
Фире настолько хотелось поскорее туда перебраться, что лишь воспоминания о прошлом броде не давали с разбега в воду сигануть.
– Наугад бредем, – проворчал Руслан. – Как искать дорогу верную без путевика?
Смурной, нахохлившийся, вроде на коне боевом сидит, а со стороны – будто малец на деревянной лошадке.
Губы дрогнули, и Фира отвернулась, скрывая улыбку.
То были первые слова его после терема. Первый взгляд открытый, пусть и исподлобья. Первый шаг… к примирению?
Не то чтобы они бранились, но Руслана явно что-то тревожило и гневило. Скорее всего, Фира. Он все дергался, поджимал губы, зыркал на нее коротко, украдкой, и явно размышлял о чем-то не шибко приятном. То ли о сне, где в плену дев увидал, то ли о чем похуже. А потом и вовсе начал пальцы свои рассматривать – в поисках прокола? – и коситься на Фиру с новой силой.
Запомнил все же? Почувствовал? Разозлился?
Сама же она чуть успокоилась.
Много всякого случилось в этом пути, многое еще случится, но на то Навь и изнанка, чтоб душу бередить. И не потащит Фира обратно в Явь все эти волнения и стыд, не потащит. Прямо здесь всё перемелет и выплюнет, чтоб не тяготила эта ноша плащом пыльным на плечах.
Так что она даже хотела вопроса о поцелуе и над ответом думала, но наверняка решила только одно: не говорить о чувствах своих невместных. Ненужных. Предательских. С ними ей надо было разобраться самой. Ведь не Руслана то беда, что сердце при нем заикаться вдруг стало и тоскливо мечтать о глупостях.
– Я слушаю мир, природа-матушка непременно поможет, – промолвила Фира, потом поняла, что шум реки, вдоль которой они ехали, поглотил все до буковки, обернулась, повторять начала: – Я слу…
И осеклась, действительно
Да только вряд ли природу. И точно не первый свой внутренний голос, неугомонный, ехидный и злой. Она услышала шепот. Причитания слезные. Ругань отборную. Но все это звучало так тихо и далеко, что не разберешь ни слова, будто притаился говоривший в самой глубине ее черепа, под толщей памяти, тревог и суетных мыслей.
– Что? – насторожился Руслан, и Фира вскинула руку, к молчанию призывая.
Головой завертела – вдруг да не внутри кто бранью сыпет, а снаружи, – но лес по левую руку оставался темным и неподвижным, а звуки долины по правую всё так же заглушала река, о пороги бьющаяся.
– Кто-то… – пробормотала Фира и снова притихла, ибо с каждым шагом вороного шепот становился отчетливее, слова наливались силой и цветом, словно всплывали на свет с мутного дна, и наконец почудилось в голосе что-то знакомое.
До боли родное.
– Я… я слышу ее, – выдохнула Фира, сама себе не веря.
Разве возможно такое? Разве в силах одно только желание оказаться рядом с подругой простереть между ними ниточку, донести отдаленный зов?
– Кого? – Руслан сел прямее, поводья стиснул так, что на костяшках кожа побелела и натянулась.
– Людмилу. – Фира уставилась на него и придержала вороного. Не упустить… не потерять бы эту связь. – И она… очень зла. Сквернословит.
Ругалась княжна всегда отменно, но на сей раз выдавала такое, что у Фиры щеки вспыхнули как береста в костре.
– А это точно она? – Руслан изогнул бровь. – Людмила никогда…
– Да-да, конечно. – Она затолкнула неуместную досаду поглубже и склонила голову. – Что такое «беспелюха»?
Он моргнул:
– Эм… разиня? Но… почему ты ее слышишь?
Фира хотела было пожать плечами, но тут поверх брани Людмилиной зазвучал иной голос, ее собственный, и слова, сказанные не так давно, но будто бы целую жизнь назад:
Ритуал предсвадебный! Ягодный сок, под кожу впитавшийся. Чужие, дивьи чары.
Другого мира не понадобилось. Они обе очутились в одном.
– Это… – Фира не знала, как объяснить, да и не успела.
Когда Людмила сначала затихла совсем, а потом вдруг вскрикнула, исчезло всё, кроме незримой верви, которая тянула Фиру вперед, к ней на выручку.
Вороной пустился вскачь, позади застучал копытами Буран; Фира пригнулась и прикрыла глаза, доверяя рукам своим и коню. Доверяя пр
Кожу обожгло ледяными брызгами – вороной влетел в воду и чуть замедлился, и Фира прижала ладони к его разгоряченной шерсти.
Сердце кувыркалось, билось о ребра, но не от скачки даже – от ужаса. Только бы поспеть, только бы не оборвался путь в пяди от завершения.
Когда же она наконец распахнула глаза, река осталась за спиной, под копытами коней дрожала твердая, укрытая зеленым ковром земля, а впереди, у пригорка мшистого, расхаживала взад-вперед расхристанная княжна, всплескивая порой руками и будто даже не замечая несущихся к ней всадников, не слыша их.
– Людмила! – воскликнул Руслан, и Фира, задыхаясь от чувств, выпрямилась и натянула поводья.
Вороной и Буран перешли на шаг, и вскоре Руслан выскочил из седла едва ли не на ходу и к Людмиле бросился.
Та, видно, не сразу поняла, кто зовет ее, кто бежит навстречу. Отшатнулась сначала, замахала руками, чуть не рухнув навзничь, а потом с рыданьями бросилась в его объятия.
– Руслан!
Вороной сделал еще пару шагов и замер.
Фира спешилась, ухватила за повод второго коня, да так и стояла меж ними, пока цеплялась княжна за плечи Руслана, пока кружил он ее, над землей приподняв, пока утешал, по волосам растрепанным поглаживая.
Она вся была чумазая и помятая, в сарафане цветастом, оборванном, с исцарапанным лбом, но такая красивая, что пером не опишешь.
В глазах закипали слезы. Слезы радости, конечно же, счастья безмерного и облегчения. А что во рту горько сделалось да защемило сердце – так то пройдет. Развеется временем, порастет травой и забудется.
Фира улыбнулась, а Людмила, оторвавшись-таки от мужа и обтерев лицо, вдруг заметила ее, остолбенела, но затем на бег сорвалась и так яро на нее накинулась, что едва с ног не сшибла.
– Фира, Фира, Фирочка… – приговаривала княжна, щеки ее целуя и в глаза заглядывая. – Я так громко тебя звала, так надеялась, что услышишь, так серчала…
– Я слышала, – хмыкнула Фира. – Похабница.
Людмила чуть отстранилась, сжимая ее ладони, и рассмеялась:
– Только нянюшке не рассказывай! – Затем к Руслану обернулась и не то чтобы помрачнела сразу, но посерьезнела, брови свела, закусила губу, задумавшись. – Спешить надобно. Надеюсь, знаете вы, как в Явь вернуться, а то эта лядова борошень мне противится!