Кристина Тэ – Там чудеса (страница 43)

– Украденный поцелуй? – грозно переспросил Руслан, и Фира вздрогнула, не сразу осознав, что он о другом поцелуе.

Не о том, что она сама украла и до сей поры не могла оттереть с полыхающих губ.

– Глупость, – пробормотала она. – Он и дотронуться не успел.

– А ты бы хотела?

Фира покосилась на нахохленного князя, похлопала вороного по шее и натянула повод:

– Я хочу уехать отсюда как можно дальше и как можно скорее. А ежели тебя так волнуют поцелуи хана, ты еще успеешь его догнать.

Хочешь знать, нашел ли дев хан Ратмир?

Нашел.

В узком подполе запертых. Светлых, невинных, друг к другу во сне прильнувших.

Первая, Дажка, на скамье у стены сидит, голову на грудь свесив. Еще две сестрицы к бокам ее жмутся, а остальные у ног дремлют, за колени старших цепляются да калачиками под подолы рубах их прячутся.

Откроешь дверь – и обомрешь от такой картины.

И Ратмир обмер.

А вот сумел ли их пробудить… Это ведь тебя пуще прочего волнует?

Ну а коли так, дослушать придется до конца. Не про дев этот сказ, не про хана даже, но с ним мы всяко еще свидимся.

Пока же пора нам на миг вернуться в Явь, ибо многое я уже поведал, а о корне зла не помянул. Без корня, знаешь, ни благое, ни дурное не прорастет, и если уж бранишь кого-то словами гадкими, то хоть потрудись сперва в душу его заглянуть…

Песнь пятая. Кто от Дельфиры убегает

Глава I

То был неловкий час для тайной встречи, особенно в корчменной. Вчерашние выпивохи давно разбрелись, новые – еще не ощутили жажду, и из десятка столов лишь за одним сидели два сапожника, жевали пересушенную утку и громко спорили о «кожедубстве добротном». Да еще бродяга храпел на козьей шкуре у огня, источая запахи всех пройденных дорог и порой дергая торчащей из-под ветоши босой пяткой, – видать, хозяин тут совсем уж сердобольный, коли не к свиньям его отправил, а к очагу пустил.

Но этой троицы все одно бы не хватило, чтоб средь нее затеряться. Чтоб спрятаться за спинами широкими да сокрыть разговор за хмельными выкриками или – о, это было бы чудесно – похабной шумной дракой.

Наина предпочла бы прийти сюда в сумерках, когда уставшие от тяжких забот и сварливых баб мужики заливают разгоряченную кровь пивом и тянут мозолистые лапы к подавальщице, а на темную, укутанную с ног до головы фигуру если и глянут, то с насмешкой и презрением, и уж точно не запомнят лица. Сколько таких безымянных путников повидал Нижгород? Скольких еще повидает?

Но в сумерках Наине полагалось улыбаться и греть мужнюю постель, потому под низкий, дочерна закопченный свод корчмы она ступила еще до полудня.

Сапожники тут же прервали спор, воззрились на нее как на шатуна заблудшего и так и пялились, пока Наина пробиралась к угловому столу – подальше от их ушей и вони бродяги – и усаживалась ко всем спиной. Затылок жгло от этих взглядов, ладони мокли и сердце испуганно трепыхалось, словно и впрямь верило, что какой-нибудь мужик немедля рванет в Яргород да расскажет Финну, где женушка его шляется. Знали ли они вообще Финна? И что изловчились рассмотреть под епанчой[18], такой широкой, что Наина и сама из ее глубин видела все больше пятна и тени?

Напрасный страх, надуманный. Даже явись она сюда с непокрытой головой и спляши прямиком на их столе, на костях утиных, Финн никак не сумел бы про то услыхать. Но, конечно, скидывать куколь[19] и плясать Наина не собиралась.

Она ждала.

Берестянку мальчишка отнес еще с вечера, и даже ежели не прельстили ее слова луарца, то встревожить должны были точно. Кто-то выведал, где он притаился. Выведал, что не рыщет он по свету в поисках княжны. Кто-то его поймал.

Наина хмыкнула, чуть успокоившись, и провела ногтем по засаленной столешнице.

Мерзкое местечко… И человечишка под стать, так что сидеть с ним именно здесь будто бы вдвойне ужасно, а будто бы и в самый раз. Недостоин он палат княжеских, даже избы смердской недостоин, а ведь принц всамделишный, голубая кровь.

Прогнило что-то за морями, коли на принцев их без слез и отвращения не взглянешь.

Весь мир прогнил. Потому ты и туточки, а не дома за шитьем. Потому и с любовью борешься.

Наина фыркнула и встряхнулась, прогоняя мысли непрошеные, глупые.

Не с любовью она боролась. Пусть душа пока этого не понимала, пусть противилось и ныло беспрестанно сердце да тянулось к Финну день ото дня сильнее, голова знала правду. Голова помнила. Голова не прощала.

– Жрать-то нать?

Бородатый седой корчмарь подступил так близко, что пузом Наине в плечо уперся, и она дернулась, отшатнулась, едва со скамьи не сверзившись. Не от внезапного его появления и не от запаха даже – жир и пот давно пропитали все вокруг, так что от любой вещицы поблизости несло так же, как от корчмаря. Просто трогать Наину мог только муж.

От чужого же касания – мимолетного, невинного, нечаянного – нутро скручивалось до дурноты, до багряной пелены перед глазами и грозило наизнанку вывернуться.

– Нет, – прошептала Наина и, сгорбившись и толкнув по столу монету, быстро спрятала руку обратно под плащ. – Господарь скоро придет, принесешь ему… чего-нибудь.

Мужик крякнул, сцапал деньгу и ушел, а вот господарь не торопился.

Колупай лободырный.

Нет, все же стоило, как и задумала изначально, змием крылатым к нему в оконце впорхнуть: погреметь чешуей железной, пошипеть, ядом на пол капнуть. Оконце-то это прямо тут, одним жильем выше. Луарец, он ведь только и горазд за чаркой подвигами хвалиться, а от такого верно б перетрухал да вывалил глазенки из черепа – знатная была бы потеха.

Но вот если б завизжал средь бела дня… Сбежался бы народ – а ну как девку какую насильничают, – шум бы поднялся, и разговора тогда точно не вышло бы. Вот почему Наина от шутки отреклась, а в каком другом обличье подниматься к принцевой ложнице да услужливо в дверь стучать – много чести.

Пусть сам ползет. Пусть верит, что ему великую услугу оказывают. Пусть принесет ей сокровище. Может, хоть на это он сгодится.

Лучи, проникающие в корчму даже сквозь годами не мытые окна, накренились сильнее – солнце перевалило за полдень. А значит, вскоре придется возвращаться в Яргород, к мужу, дабы не заметил он побега. Наина вздохнула, глаза прикрыла, и мерцающие пятна под веками тут же слились в образ Финна.

Прекрасного Финна. Великого Финна. Любимого Финна.

Она ненавидела думать о нем, а не думать не могла. Ненавидела любить его и любила так отчаянно, что холодность быстро стала самым верным наказанием, кое Финн охотно применял за малейший проступок. И в ранние лета, когда Наина еще не понимала, что с ней творится, она могла часами скрестись под запертой дверью, лишь бы вновь на него взглянуть. Лишь бы вновь коснуться.

Пожалуй, только здесь, в Роси, муж пресытился ее раболепием, ее слезами и… что-то сделал.

Наина помнила то дивное чувство, когда ослабла привязь: мир сделался таким большим и ярким, что смотреть больно, простая вода отныне казалась сладкой, как ягодный сок, а тело вдруг наполнилось воздухом, мыслями и желаниями. Желаниями иными супротив прежнего, единственного: всегда и во всем угождать Финну.

Она все еще любила его. Все еще жаждала его взглядов и слов, его рук и губ. И все еще была не в силах отлучиться далеко или надолго – назад тянуло так яростно, что однажды Наина, застигнутая в этот миг без сапог, до мяса стерла ноги, пока домой бежала. Но теперь Финн не следил за нею так пристально. И теперь она могла думать.

Задавать вопросы. Осознавать. И пестовать расцветшую внутри ненависть.

Покамест лишь в уме, но скоро, совсем скоро Наина откроет этой ненависти путь и к душе, и к сердцу.

Финн должен заплатить…

Любимый, любимый Финн, разве ж можно допустить, чтобы с ним стряслось дурное?

И Великий князь заплатит. И весь Яргород, если не вся Рось.

Сколькие из них, из этих жалких, разряженных да раскрашенных околотней, смотрели Наине в глаза? Скольких она беззвучно молила о помощи, о спасении? Скольким Финн пожимал руку, другой в тот же миг отвешивая оплеуху жене?

– Пришибленная она у тебя, – шептали гости. – Тихая что смерть. Взял бы себе девку из местных.

– Так я эту люблю, – смеялся в ответ Финн.

И, пожалуй, любил. Иначе зачем приворожил так накрепко?

Наина смутно помнила, какой была прежде. Кажется, веселой, болтливой, безудержной. И, кажется, не приняла она чувства Финна, тогда еще молодого и неотесанного, поглумилась над ним, позабавилась.

Сама, сама виновата! Как еще ему было тебя добиться? Как еще показать, дурехе, путь истинный?

Увы, чары стерли многое из того прошлого, оставив взамен единственный облик, будто не жила она до него и не станет жить после. А потом Финн ошибся, ослабил колдовские узлы, дал зерну прорасти, и Наина с тех пор не давала ростку зачахнуть.

Главное – не забывать… не забывать, кто он.

Любимый… родной… желанный…

Беспощадный тать и вымесок, которому не уйти от кары.

Раскинуть сеть было сложно. Переплести пути – еще сложнее. Наина почти не покидала дома и всякий раз, замысливая недоброе против мужа, как будто плоть с себя срезала наживую. Спасали лишь обманчиво невинные поступки – рассказать сказку, добыть перо, починить гусли, – каждый из которых вел к неизбежному. К ее победе.

И если тот, кому полагалось свершить последний шаг, теперь не явится…

– Я не терплю угроз, – тихо и вопреки словам испуганно прозвучало рядом, и на скамью напротив уселся Фарлаф Мавлерон, принц Луарский.