Кристина Соль – Противоядие для мёртвых (страница 4)

— Зачем прокаливать железо?

— На нём остаётся. — Лисса сморщила нос. — Они же вцепляются. Мертвяка срубишь, а рука на щите висит. Бывает, зубы в ремне. Обозные такое не трогают, жечь положено нам.

— И чья сейчас очередь?

Она показала мне ладони, от которых шло ровное тепло. Вопросов у меня больше не было.

Мы вышли после полудня, когда Орвин встал к своему столу. Лисса прятала под балахоном кухонные щипцы, я несла узел с рукавицами из промасленной кожи, горшком щёлока и стопкой чистого полотна. Рукавицы я выпросила у прачки под честное слово, что верну. Слово это я дала легко, потому что собиралась их сжечь.

Замка снаружи я ещё не видела. Память Элары знала его весь, только знание это лежало во мне плоское, как чертёж. Вестмар стоял на холме над рекой, тёмный, сложенный из того же грубого камня, что и трапезная, с приземистыми башнями под мокрой черепицей. Туман заполнил низину и поднимался к стенам, так что нижний город угадывался по дымам и петушиному крику. За рекой тянулись убранные поля в бурой стерне, за полями начинался лес. Дорога от северных ворот уходила в него прямая, разбитая колёсами, и небо над тем краем было темнее, чем над остальными. Лисса в ту сторону не смотрела.

Стражник в воротах узнал лекарку и спросил, куда нас несёт. Лисса сказала, что жечь железо. Про меня он спрашивать не стал, только проводил взглядом узел.

Жжёный двор лежал в двух сотнях шагов от стены, за земляным валом. Земля внутри вала спеклась в чёрную корку и хрустела под ногами, как битое стекло. У дальнего края стоял навес на четырёх столбах с очагом под ним, рядом две телеги, уже пустые, и груда железа, сваленная посреди двора. На оглобле сидел старший обозный, который вчера вносил Тобина, и ел хлеб с луком.

— Лекарка, — сказал он, прожевав. — Парень-то живой?

— Живой и обиженный.

— Это у него пройдёт. — Он оглядел мой узел, щипцы у Лиссы под балахоном и нахмурился. — А вы чего вдвоём?

Я объяснила. Объяснение вышло коротким, потому что закваску я приберегла для тех, кто умеет запрещать. Обозный, которого звали Гарт, дослушал, положил недоеденный лук на телегу и отодвинул его от меня подальше, на всякий случай.

— Мне сорок шестой год, — сообщил он. — Я видал, как от них бабы без чувств падают. Видал, как мужики падают. Чтобы от них кто кусок на память отрезал, такого не видал.

— На память я бы взяла что-нибудь другое.

— Жечь — ваше дело, орденское, — сказал Гарт Лиссе, решив, что со мной говорить бесполезно. — Я железо привёз, я железо и увезу. Что между тем и этим, меня не касается.

Он отвернулся и взялся за лук. Я натянула рукавицы и пошла к груде.

Первым я заметила то, чего на дворе недоставало. У выгребной ямы за кухней, мимо которой мы только что шли, орало вороньё и висела туча осенних мух. Здесь лежало железо с боя, в бурых потёках, с клочьями волос под заклёпками, и над ним не кружило ни одной птицы. Мух не было тоже. Падальщики этого мира, существа небрезгливые, обходили Жжёный двор стороной.

Кисть нашлась на третьем щите. Она держалась за кромку четырьмя пальцами, большой был срублен вместе с куском запястья. Кожа на ней высохла и обтянула кости, цветом она повторяла кайму на ране Тобина. Гнилью от неё не пахло. Пахло погребом, а под этим, совсем слабо, держался грозовой запах, который в трапезной означал, что рядом работали магией.

Я взяла щипцы и попробовала разжать пальцы. Щипцы соскользнули. Я попробовала ещё раз, навалившись, и добилась только того, что щит поехал по груде.

— Они не отпускают, — сказала Лисса у меня за плечом. — Пальцы ломать надо.

Ломать я не дала, кисть была нужна мне целой. Лисса прожгла кромку щита по обе стороны от неё, и кисть осталась у меня в щипцах, с обугленной щепкой в горсти. Мышцы, которым неоткуда брать силу, третьи сутки держали дерево крепче, чем я когда-то держала поручень в метро. Этот факт я занесла в уме первой строкой и поставила возле него пометку, что он мне не нравится.

Под навесом нашёлся плоский камень, годный вместо стола. Я срезала кухонным ножом несколько полос там, где запястье переходило в предплечье, и долго разглядывала срез. Ткань была плотная, как вяленая, и серая насквозь. Крови в ней не осталось. По ходу сосудов тянулись тёмные нити с волос толщиной, они ветвились там, где ветвились сосуды, и уходили в мышцу. Без микроскопа я могла назвать это только нитями. Но располагались они так, как располагается всё, что растёт по готовым путям: грибница в старом пне, плесень в хлебном мякише.

— Посмотри ты, — попросила я Лиссу. — По-своему. Руками не трогай.

— Гудит, — сказала она, подержав ладонь над срезом и закрыв глаза. — Тихо. Как заклятие, которое бросили и ушли.

— Его можно снять?

— Магистры пробовали. Расплетать. — Она открыла глаза. — Нас учат, что Серав плетёт слишком хитро и конца нити не найти. Я на учёбе держала такое в руках, то есть над руками. Там правда нет конца. Оно всё одинаковое, куда ни ткнись.

Заклятие, у которого нет ни начала, ни конца и которое всюду одинаково. Я знала немало вещей, устроенных таким образом, и ни одну из них никто не сплетал.

Дальше началась работа, знакомая мне до последнего движения, хотя ни одного привычного предмета под рукой не оказалось. Вместо бокса у меня был навес, продуваемый с трёх сторон, вместо горелки Лисса, которая обжигала мне нож прямо в ладони. Свиную вырезку я купила у повара за медную монету из кошелька Элары, двух мышей принёс поварёнок за вторую. По моим прежним меркам это была лучшая смета за всю мою научную жизнь.

Опыт я поставила такой, чтобы он отвечал на один вопрос и не позволял мне себя обмануть. Полоску серой ткани я положила на кусок свежего мяса и накрыла миской. Второй кусок того же мяса лёг под другую миску сам по себе. Третью полоску я прокипятила в горшке, пока Лисса дважды прочла вслух утреннее правило своего ордена, и только потом положила на мясо. Первой мыши я ввела под кожу на загривке крошку серой ткани на кончике швейной иглы. Вторую уколола чистой иглой и посадила в соседнюю клетку.

— А вторую зачем? — спросила Лисса. — Ты же с ней ничего не сделала.

— Она нужна, чтобы ничего с ней не делать. Это самая важная работа в науке, и её вечно некому поручить.

Лисса подумала и назвала вторую мышь Коркой. Первой она имени давать не стала.

Гарт уезжал со своими телегами в тот же вечер. Перед отъездом я успела задать ему вопрос, который пришёл мне в голову над срезом.

— Ваши убитые, — начала я. — Те, кого не успели вынести с поля. Что с ними бывает?

— Своих мы жжём, — ответил Гарт, глядя на меня так же, как в ту минуту, когда отодвигал лук. — В тот же день, хоть ночью, хоть под стрелами. А кого не вынесли и не сожгли, тех на третью ночь встречаем. В своих же кольчугах. — Он сплюнул в сторону. — У Серава руки длинные.

На третью ночь. Я запомнила эту цифру и ничего не сказала про руки. Гарт обошёл навес по широкой дуге и напоследок сказал Лиссе, что железо может подождать, раз у лекарки такое дело, только пусть потом прокалят как следует.

Мы ходили на Жжёный двор четыре дня. Туман держался первые два, на третий его согнал ветер с реки, и открылись поля до самого леса, рыжие, с чёрными заплатами пашни. На четвёртое утро трава вдоль вала побелела от инея и вода в моём горшке схватилась корочкой льда.

Мясо под мисками отвечало мне медленно и без сюрпризов. К исходу первых суток под серой полоской появилось пятно того же цвета, шириной в ноготь. На вторые сутки оно расползлось на два пальца, и мясо в этом месте стало плотным и холодным, холоднее, чем осенний воздух под навесом. Кусок, лежавший сам по себе, за это время потемнел, обветрился и начал пахнуть так, как положено пахнуть мясу на третий день без льда. К нему, одному на всём дворе, слетелись мухи: на чистое мясо они шли и сюда. К серому куску не подлетела ни одна. Под кипячёной полоской мясо портилось по-обычному, и серости в нём не появилось.

К четвёртому утру первый кусок посерел целиком, насквозь, я разрезала его и нашла на срезе знакомые тёмные нити. Двигаться он, слава богу, не начал. Он просто лежал, холодный, сухой, не гниющий, и ждал чего-то, чего под моим навесом не было.

Мышь без имени все четыре дня ела, пила и чистила усы. На загривке у неё под шерстью я нащупала холодное уплотнение размером с чечевичное зерно. Оно появилось в первые сутки и с тех пор не выросло. Корка была здорова и толстела.

Вечером четвёртого дня я села на камень под навесом и сложила это вместе, так, как сложила бы в отчёте. Агент передаётся при прямом контакте. Мёртвую ткань он занимает полностью, за трое-четверо суток, продвигаясь вдоль сосудов. Солдатский счёт про третью ночь сходился с моими мисками лучше, чем мне хотелось бы. Живую ткань он занять не может: на границе с живым он останавливается и держит черту, одинаково у мыши и у Тобина. Кипячение его убивает. Всё прочее, что питается мертвечиной, от мух до той мелочи, из-за которой мясо гниёт, рядом с ним не выживает. Значит, в живом теле ему что-то мешает войти, либо в мёртвом открывается дверь, которая у живого заперта.

Это было очень похоже на то, чем я занималась всю жизнь, и одним пунктом отличалось. Мои вирусы не гудят под ладонью у мага.

— Лисса, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты дала ему немного тепла. Самую малость. Как воде в ведре, только вдесятеро слабее.