Кристина Соль – Противоядие для мёртвых (страница 2)

— Надолго?

— Я успел дойти от дальних коек.

В его возрасте и с его коленом это означало минуты две, может, три. Он потёр лицо ладонью и добавил, что Лисса держала меня огнём, пока он шёл, а потом они держали вдвоём.

Золотистые искры на пальцах. Они запускали остановившееся сердце магией, и по запаху озона я догадывалась, что физика у этой магии мне отчасти знакома. Дефибриллятор в этом мире выглядел как перепуганная девчонка с пятном сажи на лице.

Сердце они запустили. Ту, кому оно принадлежало, вернуть не сумели, и знала об этом я одна.

— Спасибо, — сказала я Лиссе. Благодарить её было за что при любом раскладе.

Она мотнула головой и вытерла щёку рукавом, размазав сажу до уха. Меня подняли вдвоём и довели до койки за холщовой ширмой. Ноги слушались с той же задержкой, что и пальцы, пол под босыми ступнями был ледяной, и я шла, глядя на собственные колени под серой юбкой, потому что они сгибались не там, где я привыкла. Элара была выше меня на полголовы. Центр тяжести у неё сидел иначе, и на третьем шаге я едва не села мимо койки.

— До вечера лежать, — велел Орвин. — Встанешь раньше, привяжу.

Он ушёл, припадая на левую ногу, и я осталась одна за ширмой, под чужим одеялом, пахнущим дымом и овечьей шерстью. Первый час я потратила на опись. Этому учат на первом же году работы с опасными агентами: если случилось непонятное, не трогай ничего, пока не перечислишь, что видишь. Видела я вот что. Тело женское, моложе моего лет на шесть, худое, с мозолями на подушечках пальцев и старым ожогом на левом предплечье. Затылок болел, под волосами набухала шишка, зрачки, насколько можно судить без зеркала, реагировали на свет одинаково. Тошноты не было. Язык, на котором я думала, оставался русским, а язык, на котором говорила, включался сам, стоило открыть рот. Если я пыталась поймать отдельное слово и рассмотреть его, оно рассыпалось на звуки. Пока не пыталась, речь работала, как работает ходьба у здорового человека.

Память Элары вела себя похоже. Она отдавала мне лица и коридоры: я знала, что лазарет устроен в бывшей трапезной замка Вестмар, что за дверью в торце находится кладовая с травами, а лестница оттуда ведёт во двор к колодцу. Я знала, как зовут прачку и кто из стражников ворует яблоки. О самой Эларе картотека молчала. Ни её детства, ни того, о чём она думала по ночам, мне не досталось, и я была этому малодушно рада.

О своей маме я разрешила себе подумать один раз. Она звонила в обед, я сбросила. Телефон остался на стиральной машине экраном вниз, под четырьмя этажами бетона, и где-то там же, в подвале, лежало то, что утром было мной. Мама узнает из новостей. Я додумала эту мысль до конца, убедилась, что сделать с ней ничего нельзя, и убрала её туда, где у меня хранится всё, с чем нельзя ничего сделать. Место это за годы работы стало вместительным.

Потом я села и отодвинула край ширмы. Трапезная была длинная, в два ряда каменных столбов, и своды над ней терялись в копоти. Узкие окна под потолком пропускали серый свет, по стёклам текло: снаружи шёл дождь, ровный, осенний, и шум его мешался с кашлем и стонами. Койки стояли тесно, я насчитала больше шестидесяти и сбилась. На каждой лежал мужчина. Пахло кровью, прелой соломой, гноем и травяным отваром, который кипел в котле у дальней стены, а под всем этим держался тот самый грозовой запах, и я уже понимала, что он означает: здесь недавно работали магией. Вместо факелов вдоль столбов висели железные клетки, в которых горело ровное пламя без дыма и без фитиля.

Я смотрела на это минут десять и не находила в себе паники. Удивление было, усталость тоже, а паника не приходила. Наверное, она осталась под плитой вместе со всем остальным. Или дело в привычке: когда девять часов в день ты проводишь в костюме, под которым у тебя нет права на резкое движение, тело запоминает, что страх обходится дорого и ничего не решает.

Вывод из описи получался такой. Либо я лежу в реанимации и мозг на прощание показывает мне очень подробное кино, либо всё это настоящее. Проверить первую гипотезу изнутри я не могла. Вторая требовала вести себя осторожно и собирать сведения. При обеих разумно было делать одно и то же, а я люблю задачи, где от выбора гипотезы план не меняется.

— Ты зачем села?

Лисса стояла у ширмы с глиняной кружкой. Сажу она так и не смыла.

— Лёжа кружится сильнее, — соврала я.

Она поверила, сунула мне кружку и присела рядом. В кружке была вода с кислым ягодным привкусом. Я пила мелкими глотками и разглядывала свою спасительницу: обкусанные ногти, тёмный орденский балахон не по росту, подвёрнутые рукава. От её ладоней шло ощутимое тепло, как от батареи.

— Давно хотела спросить, — сказала она. Рукав у меня задрался, и она смотрела на старый ожог на левом предплечье. — Правда, что это от Кэйдана? В ордене рассказывают, он был самый сильный в старшем круге и самый молодой. И что ты девчонкой полезла под его огонь за раненым.

Картотека дрогнула. Лицо она подала не сразу: молодое, без бороды, в свете костра, с тёмными глазами, смотревшими поверх моей головы. Вместе с лицом пришёл страх, чужой, детский, от которого у меня свело лопатки. Потом ящик задвинулся.

— Он погиб в первой битве, — добавила Лисса, не дождавшись ответа. — Со всем отрядом.

— Не помню, — сказала я, и это было почти правдой.

— Я думала, всё, — сказала Лисса тихо. — Ты была совсем серая. Мастер Орвин потом сказал, что я влила в тебя вдвое больше, чем можно, и что так делать нельзя.

— А как можно?

— Понемногу. — Она уставилась на меня. — Ты же сама мне объясняла в первый день.

Вот оно. Я поставила кружку на колено и медленно, с видом человека, который ощупывает собственную голову изнутри, сказала, что после удара у меня там дыра на дыре. Лица помню, слова помню, а половина того, что знала вчера, куда-то провалилась.

Лисса закивала с облегчением. Про такое она слышала: у солдат после булавы по шлему бывает неделями. Мастер Орвин говорит, возвращается само, только нельзя торопить.

Контузия — универсальное объяснение. Работает в любом веке.

— Тогда помоги мне, пока не вернулось, — попросила я. — Если я спрошу глупость, ответь и не пугайся.

— Да хоть сто глупостей. — Она помялась. — Только одну я сама спрошу, можно? Тому, с ожогом, что давать? Он опять горит, а вчерашний отвар кончился. Ты его сама мешала, я не видела из чего.

Я посмотрела через зал на дверь кладовой. Картотека послушно показала мне полки, пучки под потолком, глиняные горшки с крышками, показала даже руки Элары, которые растирали в ступке сухие листья. Названий она не дала. Ни одного растения, ни одной пропорции. Лица и коридоры мне оставили, а ремесло хозяйка забрала с собой.

Вирусолог в теле травницы, которая не помнит трав. Где-то в этом была ирония, и я пообещала себе оценить её позже.

— Спроси мастера Орвина, — сказала я. — Мне сейчас нельзя верить даже в том, что я помню. Перепутаю, и будет хуже, чем без отвара.

Это, по крайней мере, было честно. Лисса ушла искать Орвина и от столба оглянулась на меня.

К полудню я встала. Орвин заметил с другого конца зала, погрозил мне издали пальцем и привязывать не пришёл: у него на столе лежал человек с раздробленной кистью, и ему было не до меня. Я пошла вдоль ряда медленно, держась за спинки коек, и смотрела.

Лазарет работал лучше, чем я ожидала, и хуже, чем мог бы. Раны здесь прижигали огнём с ладони, кости складывали умело, а швы у Орвина выходили ровнее, чем у иного хирурга из моей прежней жизни. При этом помощники переходили от койки к койке с одной и той же тряпкой и полоскали её в одном ведре. Руки не мыл никто. Половина повязок в зале промокла жёлтым, и в жаре, от которого утром сорвался раненый маг, я бы первым делом заподозрила эту тряпку.

Я не хирург и не инфекционист, моё дело сидит в пробирке и под микроскопом. Но чистые руки у нас вбивают раньше, чем учат держать пипетку.

— Лисса, — позвала я. — Мне нужно ведро кипятка. И щёлок, если есть.

— Заваривать?

— Мыть руки.

Она посмотрела на мои руки, потом на меня, и вспомнила, видимо, про сто глупостей. Принесла ведро колодезной воды, опустила в него ладонь, и через десять вдохов вода пошла пузырями. Я стояла над паром и думала, что в моём институте за такую девушку отдали бы автоклав, две центрифуги и младшего научного сотрудника в придачу.

— Зачем горячая-то? — спросила Лисса, вытирая ладонь о балахон.

— После удара мне так спокойнее.

Она пожала плечами. Причуды у контуженных, надо полагать, тоже были делом известным.

Перевязывать я умела, на это хватало курсов первой помощи и собственных рук. Орвин, увидев, что я не падаю, молча кивнул на ближний ряд, и до вечера я меняла повязки, каждый раз отмывая пальцы до скрипа. Один раз он задержал взгляд на моей правой руке, в которой я держала бинт, покачал головой и сказал, что после такого удара иные и ходить учатся заново, не то что руку меняют. Солдаты называли меня по имени. Память подсказывала их имена в ответ, с опозданием на полсекунды, и за этим опозданием никто ничего не замечал.

Больше всех говорил Олаф, копейщик лет пятидесяти со сломанной голенью. Ему было скучно лежать, а я была единственным слушателем, который не мог уйти, пока не размотает старый бинт.

— Тринадцатую осень воюем, — сообщил он потолку. — Я на эту войну шёл с чёрной бородой. Думал, к весне управимся, сходим на север, спалим его гнездо и по домам.