Кристина Соль – Противоядие для мёртвых (страница 1)
Кристина Соль
Противоядие для мёртвых
Глава 1. Обрушение
Горячая вода била между лопаток, и я стояла под ней, упёршись ладонями в стенку кабины, пока плечи не перестали помнить девять часов в боксе. После смены у меня всегда один порядок: сначала отмокнуть, потом уже считать себя человеком. Пар затянул стекло, свет лампы над зеркалом расплылся в жёлтое пятно, и пахло ментоловым гелем, который я купила по ошибке и домывала из упрямства.
Руки саднили. К вечеру кожа на пальцах от перчаток и антисептика делается похожей на папиросную бумагу, и никакой крем её не берёт. Мама по этим рукам ставит мне диагнозы: «Вера, ты опять живёшь на работе». Она звонила в обед, я сбросила и пообещала себе перезвонить из дома. Телефон лежал на стиральной машине экраном вниз.
В голове ещё крутилась сегодняшняя серия: культура попалась капризная, завтра пересею, послезавтра посмотрю. В моей профессии почти всё решается словом «послезавтра», и к тридцати двум годам я научилась находить в этом покой. Вирусы не торопятся. Мне тоже некуда.
Я подставила лицо под струи и закрыла глаза. В холодильнике ждали вчерашние голубцы, на диване лежал недочитанный детектив, в котором я уже вычислила убийцу и читала дальше, чтобы убедиться. Обычный вторник.
Первой это заметила вода. Струя, которая ровно падала мне на макушку, качнулась, ушла на плечо и вернулась. Я открыла глаза. На полочке мелко задребезжал флакон шампуня о флакон бальзама, и звук был такой домашний, что я подумала о стиральной машине у соседей снизу: у них отжим всегда гуляет по всему стояку.
Потом пришёл гул. Он шёл из-под дома, низкий, на границе слышимости, и я ощутила его ступнями раньше, чем ушами. Поддон подо мной дрогнул и коротко ударил в пятки, один раз, снизу вверх, как бьёт лифт, когда встаёт на этаже. Лампа над зеркалом мигнула. Я успела подумать про тяжёлый грузовик под окнами, бывает же, и додумать мне не дали.
Второй удар пришёл сбоку. Пол рванули из-под меня в сторону, как скатерть со стола. Меня швырнуло плечом о стекло, я съехала по нему на колени и вцепилась в смеситель. Дом заходил ходуном. Он раскачивался весь, целиком, с низким стоном, какого я никогда не слышала от неживых вещей, и в этом стоне лопалось и трещало где-то внутри стен. За дверью ванной рухнул шкаф в прихожей, зазвенело стекло. Этажом выше закричала женщина, и крик оборвался на середине.
Землетрясение, подумала я, потому что другого слова для пола, который уходит из-под ног, у меня не нашлось. Оно всплыло спокойное, из школьного учебника, и ничем мне не помогло. Встать в дверной проём, под несущую стену, это я помнила оттуда же. До двери было полтора метра, пол подо мной ходил, и встать на ноги я не могла.
Свет погас. Темнота упала разом, вода в лейке захрипела и кончилась, из стены зашипела оборванная труба. Сверху посыпалась штукатурка, она застучала по крыше кабины, а потом над головой треснуло так, что звук я ощутила зубами.
Дом продержался ещё несколько толчков. На очередном перекрытия не выдержали. Со стороны лестничной клетки пришёл долгий обвальный рёв, стена ванной выгнулась внутрь, и по стеклу кабины побежали трещины, но каркас удержал. Воздух загустел от пыли. Она забила нос и рот, сухая, с привкусом извести, и я закашлялась, прижимая к лицу мокрую мочалку.
Пол наклонился. Я почувствовала это коленями: поддон поехал, и я вместе с ним, в ту сторону, где минуту назад была стена. Плита подо мной лопнула. Треска я уже не услышала, уши заложило, я только почувствовала, как опора уходит вниз.
Я падала в пластиковой коробке душевой кабины, запертая в ней, как образец в контейнере. Вокруг в темноте рушилась моя квартира, и я воспринимала это кожей и редкими вспышками искр от рвущейся проводки. В их свете мелькали куски бетона, дверца шкафа, холодильник с голубцами, летевший рядом со мной с той же скоростью. Обломки били в каркас, кабину сминало, она скользила в потоке кирпича и перекрытий, как лодка на пороге горной реки, и почему-то не переворачивалась. Третий этаж я узнала по удару. Второй и первый слились в один.
Последний удар пришёл снизу и выбил из меня воздух. Кабина встала. Она застряла на самом дне, в подвале, зажатая арматурой и кирпичом, и вокруг сделалось тихо, только где-то капала вода и осыпалась крошка.
Я лежала на боку на разбитом поддоне, прижатая спиной к мятому пластику. Дышать было больно, рёбра справа отзывались на каждый вдох, левую ногу я не чувствовала, и какая-то часть меня по привычке уже составляла перечень повреждений. Сердце колотилось в горле. Живая. Четыре этажа насквозь, и я живая, и надо только дождаться спасателей, они ведь приедут, на такое всегда приезжают.
На какое именно, я не знала. Землетрясение было первым, что пришло в голову, а я вирусолог, и в том, отчего падают дома, понимаю не больше любого жильца. С тем же успехом на крышу мог лечь самолёт, или под фундаментом открылась пустота, о которой никто не подозревал. Разберутся те, кому положено, и мне потом расскажут. Я набрала в грудь пыльного воздуха, чтобы крикнуть.
Завал вздрогнул ещё раз. Слабее, чем прежде, почти лениво, но тому, что висело надо мной, хватило. Наверху заскрежетало, сдвинулась масса, которой я не видела, и плита, потерявшая последнюю опору, пошла вниз. Испугаться я не успела.
Боль ушла сразу, и страх ушёл вместе с ней. Осталась темнота без верха и низа, и длилась она очень долго или одно мгновение, сравнить мне было не с чем. Потом впереди появилась полоска света. Она приближалась и разрасталась в сияющий туннель, и меня тянуло в него, хотя согласия я не давала.
Свет ударил в глаза, и я судорожно вдохнула. Пыли в воздухе не было. Пахло травами, которых я не знала, и озоном, как после грозы.
Бетонных плит надо мной тоже не было. Сквозь пелену я разглядела высокие своды из грубого камня и людей в странной одежде, склонившихся надо мной. Их губы шевелились, до меня долетали обрывки непонятных слов, а вокруг их пальцев переливались и потрескивали искры золотистого пламени, самого настоящего.
Я попыталась пошевелиться. Рука, которую я подняла к лицу, была чужой: у́же в запястье, с длинными пальцами, без единой трещины от антисептика.
Чужие пальцы сжались, когда я этого захотела. Я проверила ещё раз, по одному, от мизинца к большому, и каждый послушался с задержкой, какая бывает у отсиженной ноги. Моторика сохранена, чувствительность есть, боли в рёбрах нет. Рёбер, которые болели, по всей видимости, тоже больше нет, и додумывать эту мысль до конца я сейчас не стала.
Голоса надо мной сливались в гул. Один, женский, повторял одно и то же короткое слово, настойчиво, с подъёмом в конце, и на каком-то повторе оно перестало быть набором звуков. Меня звали. Имя было не моё, но в этой чужой голове на него отозвалось раньше, чем я успела удивиться: Элара. За именем потянулись другие слова, они проступали в речи по одному, как проявляются полосы на геле, и вот уже мужской голос сказал совершенно понятно:
— Дышит. Глаза открыла. Уберите огонь, вы её слепите.
Золотистые искры погасли. Под сводами остался серый свет из узкого окна, и в нём я рассмотрела тех, кто стоял надо мной: молодую женщину с пятном сажи на скуле и старика в тёмном балахоне, который держал моё запястье двумя пальцами, там, где считают пульс. Хоть что-то в этом месте делали правильно.
Я была жива. Я повторила это про себя, как результат, в который не веришь, пока не пересчитаешь. Плита упала, это я помнила. После таких плит не дышат и пальцами не шевелят. Выходило, что либо я умерла и ошибалась насчёт всего, во что не верила, либо жива каким-то способом, которого нет ни в одном учебнике. Обе гипотезы требовали данных, а данных у меня пока было мало: каменный потолок, запах грозы и двое незнакомцев, которые смотрели на меня с облегчением, как на свою.
— Элара, — снова позвала женщина, и теперь я поняла её целиком. — Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь.
Я разлепила губы.
— Слышу.
Голос, который вышел из этого горла, был ниже моего. И говорил он на языке, которого я никогда не учила.
Глава 2. Элара
Старик отпустил моё запястье не сразу. Он досчитал до конца, шевеля губами, и только потом положил мою руку мне на грудь, бережно, как инструмент, который ещё пригодится.
— Сердце идёт ровно, — сказал он. — Лисса, можешь выдохнуть.
Женщина с сажей на скуле выдохнула на самом деле, шумно, и села прямо на пол. Ей было лет двадцать, и руки у неё дрожали. Имя я услышала от старика, но оно легло на её лицо плотно, как ложится подпись под фотографией в личном деле. Лисса. Орденская, младший круг, прислана в лазарет в начале осени. Любит мёд, побаивается мастера Орвина. Откуда я это знала, я объяснить не могла.
Мастер Орвин, выходит. Я перевела взгляд на старика, и чужая память выдала его без запроса: старший целитель, сорок лет при замке, левое колено ноет к дождю. Картотека, подумала я. В этой голове осталась чужая картотека, и ящики в ней открывались, когда я смотрела на предмет. Пока я не смотрела, там было темно.
— Что случилось? — спросила я. Вопрос был безопасный, его задал бы любой, кто очнулся на каменном полу со свёрнутым плащом под затылком.
— Не помнишь. — Орвин кивнул сам себе. — Маг из третьей сотни, тот, что с ожогом. У него к утру поднялся жар, и он сорвался во сне. Ты как раз меняла ему повязку. Тебя бросило о стену, и ты перестала дышать.