Кристина Соль – Медь и море. Инженер для кормчего (страница 1)

Медь и море. Инженер для кормчего

Глава 1. Шторм

Редуктор дробилки на Качканарском комбинате выл третью неделю, и никто не мог сказать почему. Мне прислали графики вибрации, четыре фотографии и письмо главного механика, где слово «срочно» стояло два раза, а слово «пожалуйста» ни разу. Я читала всё это в поезде, с командировочным ноутбуком на коленях, и к Нижнему Тагилу уже знала ответ. Подшипник на промежуточном валу посадили без нагрева, посадка ушла, вал гуляет. Оставалось доехать, снять крышку и показать пальцем. Больше всего в своей работе я люблю именно этот момент, когда можно показать пальцем.

За окном тянулись горы. Уральские вблизи совсем не похожи на картинку из учебника: старые, стёртые, до самых макушек заросшие ельником, они давно устали быть высокими. Дед говорил, что это самые честные горы на свете, потому что им нечего доказывать. Дед был слесарем шестого разряда и про честность понимал в основном через допуски и посадки.

Его часы сидели у меня на запястье. «Восток», механика, тридцать лет на его руке и ещё десять на моей. На водонепроницаемость дед проверял их так же, как проверял всё остальное: опустил на ночь в ведро с водой, а утром поднёс к уху. Тикали. Когда он умер, отец хотел отдать часы в музей завода, и я впервые в жизни на него накричала.

Стрелки показывали без двадцати пять. Я закрыла ноутбук, чтобы дать глазам отдых, и стала смотреть на ельник, который шёл вдоль насыпи сплошной тёмной стеной. Стена надвинулась. Вагон качнуло вбок и вниз, как вагоны не качаются, свет из окна пропал, и следующим, что я запомнила, был холод.

Он ударил в грудь и выбил весь воздух разом. Тело попыталось вдохнуть без моего разрешения, там, где вдыхать было нельзя, и я глотнула солёного, закашлялась и ушла под воду. Вынырнула, колотя руками. Сверху было серое, снизу чёрное, и чёрного было больше.

Первые секунды в холодной воде самые опасные. Это я знала с курсов по охране труда, которые на заводе читали каждый год и которые прогуливали все, кроме меня. Человек тонет от первого вдоха, от паники, от того, что дёргается. Если продержаться минуту и выровнять дыхание, дальше появляется время. Немного, но появляется. Я легла на спину, раскинула руки и заставила себя дышать медленно, считая про себя до четырёх на вдохе и до четырёх на выдохе. Волна подняла меня плавно и высоко, как грузовой лифт, и на гребне я увидела, куда попала.

Море было серо-зелёное, вздутое длинными горбами, и ветер срывал с гребней пену и нёс её полосами, белыми на тёмном. Тучи висели так низко, что задевали брюхом волны. Дождь, брызги или всё это вместе хлестало в лицо почти горизонтально, и соль щипала глаза. Берега не было. Я успела оглядеться дважды, на двух гребнях подряд, прежде чем в это поверила. Метрах в сорока от меня лежал корабль, и это было единственное твёрдое во всём видимом мире.

Длинный, низкий, из тёмного дерева. Доски обшивки ложились внахлёст, одна на другую, как чешуя, нос поднимался высокой крутой дугой и заканчивался резной головой, которую я на таком расстоянии не разобрала. Палубы в нашем понимании у него не было, и людей внутри было видно сразу, как в открытой лодке. Мачта торчала обрубком. Всё, что было выше, лежало в воде у борта: длинное бревно поперёк, ком тёмной ткани и путаница канатов.

«Драккар», сказала мне голова, которая в третьем классе прочитала всё про викингов, что нашлось в районной библиотеке. «Такого не бывает», сказала та же голова через секунду. Я ответила им обеим, что разбираться буду на твёрдом, и это был первый разумный вывод за день.

Вода была градусов двенадцать, может, меньше. При двенадцати градусах у меня минут двадцать, пока руки ещё слушаются, а в волне, в одежде, после удара о воду, скорее пятнадцать. Сорок метров в бассейне я проплываю меньше чем за минуту. В бассейне нет волн, и в бассейн я не прыгаю в джинсах и свитере.

Ботинки я сняла первыми. Шнурки размокли и не развязывались, пришлось стягивать пяткой о пятку, уходя под воду с головой, и второй ботинок я выпустила с таким сожалением, какого не испытывала к обуви никогда. Свитер тянул вниз, но без свитера я замёрзну быстрее, чем утону, так что свитер остался. Джинсы не снимаются в воде вообще, это знает любая женщина, хоть раз пытавшаяся снять их даже на суше после дождя.

Корабль лежал бортом к волне и к ветру. Каждый вал бил его в бок, валил на сторону, и через край, который почти лёг на воду, переплёскивало внутрь. Ветер толкал его ко мне. Он двигался быстрее, чем могла плыть я, и значит, догонять его было незачем. Нужно было встать у него на пути, чуть в сторону от того места, куда его несёт, и ждать. Я отгребла вбок, держась лицом к кораблю, и старалась не тратить силы на то, что от меня не зависело.

Обломки подошли первыми, потому что упали они на подветренную сторону и корабль гнал их перед собой. Бревно оказалось реем, толстым, в обхват моего бедра, скользким от воды. Я вцепилась в него обеими руками и какое-то время просто висела, пока волны перекатывали нас обоих. Парус шевелился рядом тяжёлым мокрым пластом. Шерстяной, поняла я по запаху. Даже здесь, в соли и ветре, от него пахло мокрой овцой.

Рей бился о борт. Это я увидела, когда подтянулась ближе по канату, который шёл от его конца куда-то наверх, к краю корабля. Каждая волна поднимала бревно и с размаху била им в обшивку, чуть ниже того места, где борт выходил из воды. Доски там уже поддались. Одна треснула вдоль, и из трещины при каждом ударе выплёвывало воду. Корабль таскал за собой собственный таран.

Я поднималась по канату, перехватывая руками и упираясь ступнями в скользкие доски, и насчитала два удара, прежде чем добралась до края. На третьем меня сорвало бы. Сверху протянулась рука размером с совковую лопату, сгребла меня за ворот свитера и втащила внутрь, как котёнка.

Я упала на мокрые доски, на колени, между какими-то сундуками, и первое время могла только кашлять. Надо мной стоял огромный человек с рыжей бородой, заплетённой в две косицы. Вода текла с его бороды, с бровей, с железного обода на запястье. Он смотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на рыбу незнакомой породы, вытащенную вместе с сетью.

— Ран отдала, — сказал кто-то позади него, высоко и сорванно. — Ран отдала её обратно, смотри, Орм, это из её сетей!

— Молчи, — сказал рыжий, не оборачиваясь.

Я поняла каждое слово. Язык был чужой, гортанный, с тянущимися гласными, я никогда в жизни его не слышала, и при этом понимала его, как понимаю русский, без перевода и усилия. Это было настолько за пределами всего, что я знала о мире, что я отложила это целиком, не разглядывая, как откладывают на верхнюю полку деталь, про которую непонятно, от какого она механизма. Сначала надо было не утонуть. Корабль под коленями ходил так, что утонуть сейчас можно было и на нём.

Я поднялась, держась за рыжего, потому что он был ближе всего и стоял надёжнее всего, и огляделась. Внутри было человек тридцать. Большая часть вычерпывала воду деревянными ковшами и бадьями, передавая их через край, и работала молча, упрямо, с серыми от холода лицами. Двое сидели прямо на дне, обхватив головы. Один, молодой, совсем мальчишка, стоял на коленях у обломка мачты, прижимал к губам серебряный молоточек на шнурке и звал Одина, потом Тора, потом снова Одина, перебирая их, как перебирают номера в телефоне, когда первый не берёт трубку. У кормы трое держали длинное рулевое весло, закреплённое у правого борта. Двое налегали на рукоять всем весом, а третий стоял между ними и смотрел на море. Он не кричал, не молился, не оборачивался на шум. Он смотрел на волны, и я видела, как он чуть сдвигает руку на рукояти перед каждым валом.

Потом я посмотрела на мачту, и всё остальное отошло назад. Её сломало в двух метрах от основания, чуть выше моей головы. Излом был свежий, светлый, с длинными рваными волокнами, торчащими в разные стороны. Дерево живое, не гнилое. Значит, сломала его нагрузка, и материал тут ни при чём, а это уже хорошая новость, потому что с нагрузкой можно работать, а с гнилью можно только выбрасывать. Мачта уходила вниз сквозь огромную дубовую колоду, которая лежала поперёк корабля на уровне бортов и держала её, как держит зуб десна. Как эта колода называется, я не знала и про себя окрестила её опорой.

От излома вниз по обрубку шла трещина. Она шла по волокну, прямая, как прочерченная, и уже почти дошла до опоры. Я смотрела на неё, пока корабль кренился на следующей волне, и увидела, как она раскрылась на палец и сошлась обратно. Обрубок работал в опоре рычагом. Каждый крен раскачивал его, каждое раскачивание вбивало клин трещины глубже. Когда трещина пройдёт через опору и дальше, к основанию, в самый низ корабля, обрубок начнёт выворачивать всё, во что он упирается. Я не знала, как этот корабль устроен внизу, но знала, что силы, которые сейчас ломают дерево, рано или поздно найдут самое слабое место. У деревянного корабля в шторм самое слабое место одно, и находится оно под водой.

Две беды, сказала я себе. Рей долбит борт снаружи, мачта рвёт корабль изнутри. И обе беды держатся на одном: корабль стоит боком к волне, и волна валяет его, как хочет.