Кристина Соль – Медь и море. Инженер для кормчего (страница 3)

Он остановился передо мной. Посмотрел на обрубок мачты в моржовой обмотке, на палку, на мои руки, ободранные в кровь, и только потом мне в лицо.

— Кто ты, — сказал он.

Вопросительной интонации в этом не было. Так говорят, когда ответ собираются получить в любом случае.

Глава 2. Кормчий

— Маша, — сказала я, потому что с имени обычно начинают. — Мария Ковалёва.

Он повторил имя одними губами, без звука, и я поняла, что запомнил он его сразу и навсегда. Так опытный монтажник, мельком глянув на схему, запоминает, где какой провод.

— Лейф, — сказал он. — Кормчий. Откуда ты?

Ответа у меня не было, а врать ему не хотелось. Честность тут была ни при чём, я просто прикинула: врать человеку с такими глазами — это как затягивать гайку, не зная, какая на ней резьба. Сорвёшь с первого оборота. Поэтому я сказала то, что было правдой хотя бы наполовину.

— С востока. Очень далеко на востоке.

— Гардарики?

Слово я услышала двумя способами сразу. Звучало оно по-чужому, а понимала я его как «земля городов», и где-то в голове, на той самой полке, куда я утром отложила язык, щёлкнуло: так они называли Русь. Школьный учебник истории, седьмой класс, параграф про варягов.

— Дальше, — сказала я. — Гораздо дальше. За горами.

— И как ты попала в море?

— Не знаю. Ехала, закрыла глаза, открыла уже в воде.

Кормчий смотрел на меня, не мигая, дольше, чем принято смотреть на собеседника. Я держала взгляд. На заводе меня так проверяли все новые начальники цеха, и все, кроме одного, сдавались первыми. Лейф не сдался. Он просто решил, что узнал достаточно, и перевёл взгляд на мачту.

— Что ты сделала с ней?

Я объяснила, как могла. Трещина шла по волокну, обрубок работал в опоре рычагом, на каждом крене нагрузка ложилась на кончик трещины и гнала её глубже. Доски приняли на себя изгиб, обмотка сжала волокна, чтобы трещина не раскрывалась. Половину слов его язык мне дал, половины у него просто не было. Слова «нагрузка» не нашлось, вышло что-то вроде «тяжесть, которая давит». «Волокно» превратилось в «жилу дерева», и это было даже точнее. На «рычаге» я застряла и показала руками.

Лейф выслушал до конца, не перебивая. Потом положил ладонь на обмотку, туда же, куда днём клала свою я.

— Ты связала её, как связывают сломанную ногу. Двумя дощечками, туго.

— Да. Лубок.

— А парус ты отдала морю, чтобы оно держало нас за нос. — Он кивнул в сторону носа, где впереди на длинном канате качался рей. — Вместо того, чтобы оно держало нас за борт.

Я открыла рот и закрыла его обратно. Про плавучий якорь я ему не объясняла вовсе. Он дошёл до этого сам, сверху вниз, от того, что видел, к тому, как оно работает, за то время, пока я вязала узлы. Инженеры так не думают. Мы идём снизу, от формулы к железу, и половина наших ошибок случается как раз потому, что железо узнаёт о формуле последним. Лейф думал с другого конца и приходил в ту же точку.

— Ты знал, что так можно? — спросила я.

— Нет. — Он убрал руку с мачты. — Теперь знаю.

— Отдохни, — сказал он. — Своё ты сегодня сделала. — И пошёл обратно на корму, а я осталась стоять с ощущением, что меня взвесили на весах, показаний которых мне не показали. Солнце к этому времени легло на край моря и растеклось по нему. Волна ещё шла длинная, тяжёлая, но уже без пены, и корабль кланялся ей медленно, с достоинством, скрипя всем корпусом на подъёме. Теперь, когда на нём никто не кричал, я расслышала этот скрип и поразилась, какой он разный. Трещали и постанывали доски обшивки, тонко пели на ветру уцелевшие канаты, глухо стукали друг о друга сундуки. Разваливающаяся конструкция звучит иначе, это я знаю хорошо. Корабль дышал.

Я присела у борта и присмотрелась к обшивке изнутри. Доски шли внахлёст, каждая верхняя нависала над нижней на ширину ладони, и там, где они сходились, их прошивали железные заклёпки. На каждую заклёпку с внутренней стороны была надета маленькая квадратная шайба, и конец заклёпки расклёпан поверх неё. Точно так же клепали фермы старых железнодорожных мостов, я видела такие под Нижним Тагилом. К шпангоутам, толстым изогнутым рёбрам, доски крепились и вовсе не гвоздями. Их привязывали. Через проушины, выдолбленные в самой доске, шла тонкая жилка, туго, виток к витку.

Корпус был сделан гибким нарочно. Он уступал волне и возвращался, как рессора. Кто-то сотни лет назад, не зная ни одной формулы про модуль упругости, понял, что море ломает всё, что с ним спорит, и построил вот это, чтобы оно поддавалось. Мне захотелось пожать этому мастеру руку. Потом до меня дошло следующее: гибкий корпус хорош, пока в нём всё гнётся одинаково. Любая жёсткая заплатка в такой обшивке будет каждую волну выламываться из соседних досок. Эту мысль я отложила, потому что корабль как раз начал разворачиваться.

Выбирать плавучий якорь Лейф начал без меня. Я поднялась, чтобы объяснить, что тянуть за канат против нагрузки бесполезно: парус в воде держит, как ковш экскаватора, и шестеро мужиков его не перетянут. Но гребцы уже расселись по сундукам, вытащили вёсла из-под скамей и продели их в круглые отверстия в верхней доске борта, и корабль медленно пошёл вперёд, на свой собственный якорь. Канат провис. Орм выбирал слабину, наматывая её на локоть и ладонь, и через полчаса рей подтащили к борту без единого надрыва.

— Ты хотела сказать, что тянуть руками не выйдет, — заметил Орм, проходя мимо меня с бухтой каната на плече. Он даже не запыхался.

— Было дело.

— Кормчий это знает с тех пор, как у него борода выросла. — Он подумал и добавил без всякой насмешки: — А про нос не знал. Про нос никто не знал.

Я решила считать это комплиментом. Другого мне тут, судя по всему, не светило.

Я села обратно. Мне хватило честности признать, что это верное решение и что додумалась до него не я. Лейф просто знал, как это делается, так же, как я знаю, что гайку на валу затягивают крест-накрест.

Рей и мокрый парус втащили внутрь вместе с обломанной верхушкой мачты, которая так и висела на тех же канатах, и уложили вдоль корабля, и тогда стало понятно, насколько парус тяжёл. Шерсть напитала столько воды, что четверо еле развернули её, чтобы проверить на разрывы. Разрывов оказалось два, оба небольших. Один из гребцов, пожилой, с бельмом на глазу, тут же сел их штопать костяной иглой, прямо на коленях, в сумерках, на ощупь.

— Поставим? — спросил Орм, кивнув на обрубок мачты.

Вопрос был не ко мне, но я почувствовала, как на меня посмотрели сразу несколько человек. Рей был в длину метров десять, а обрубок мачты высотой едва выше человека, и повесить на него парус можно было только уменьшенный, наполовину. Но ветер был попутный, на двухдневном переходе вёсла проигрывали парусу, и я видела, что многим эта идея нравится.

Лейф посмотрел на мачту, потом на меня и спросил:

— Сколько она держит?

— Себя держит. — Я подошла и положила ладонь на обмотку. Кожа уже начинала подсыхать сверху и чуть садиться, я чувствовала это пальцами. — Парус с ветром даст ей рычаг в два раза длиннее, чем был днём, и тянуть будет в одну сторону, постоянно. Может выдержать. Может треснуть до основания к утру. Я бы не стала.

— Значит, вёсла, — сказал Лейф.

Сказал он это ровно, без нажима, и спорить никто не стал. Орм кивнул и пошёл рассаживать людей.

От кормы донеслось бурчание. Я не сразу разобрала, чьё, потом увидела: Скафти, хозяин разбитого сундука, сидел над своими выжатыми рубахами и говорил, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы слышали все.

— Женщина на корабле — море злится. Все знают. Сначала мачта, теперь она. Потом дно выпадет.

— Мачта сломалась до неё, — сказал Лейф, не поворачивая головы.

Больше он ничего не добавил. Скафти замолчал, но смотрел на меня так, что я поняла: одного факта против приметы хватит ненадолго.

Только тогда я заметила, что стою босиком. Ботинки остались где-то в море, носки сползли и потерялись по дороге, и ступни у меня были белые, сморщенные от воды и совершенно бесчувственные. Я пошевелила пальцами и не поняла, пошевелились они или нет. Орм тоже это увидел. Он ушёл на нос, покопался в своём сундуке и вернулся с парой кожаных башмаков, мягких, сшитых из одного куска и стянутых ремешком вокруг щиколотки. Башмаки были размера на четыре больше моего. Я набила их клочьями шерсти, которую пожилой гребец надёргал для меня из старого плаща, затянула ремешки и сделала несколько шагов по мокрым доскам. Ходить в этом можно было только вразвалку, как утка, зато ноги через четверть часа начало колоть изнутри тысячей иголок, и это было лучшее ощущение за весь день.

— Отдашь в Хвитавике, — сказал Орм. — Или купишь. Они у меня любимые.

В темноте раздали еду. Мне сунули в руки кусок сушёной рыбы, твёрдой, как подошва, ломоть лепёшки из грубой муки и глиняную кружку с чем-то кислым и густым, похожим на жидкий творог. Рыбу пришлось размачивать в кружке, иначе зубы не брали. Я ела, и меня тем временем рассматривали. Открыто, без стеснения, в упор. Никто не спрашивал, откуда я, все и так видели, что из моря. Спрашивали другое.

— Ты правда умеешь чинить всё? — Это был мальчишка, тот, с молоточком. Он сел рядом на корточки и держал свою кружку обеими руками. — Орм говорит, ты посмотрела на мачту, и мачта тебя послушалась.

— Мачты не слушаются. Они подчиняются законам. Кто знает законы, со стороны выглядит так, как если бы с ним договорились.