Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 9)

— Говорите.

— Я даю вам всё, что идёт снизу: расписки, имена на местах, суммы, сроки, перемещения людей на дорогах. Это то, чего нет ни в одной вашей палате, потому что никто во дворце не считает переправы. Вы даёте мне то, что идёт сверху: кто с кем, кто кому обязан, куда ведут линии. Обмен посменный: я не отдаю всё сразу, вы тоже. Если один из нас останавливается — второй останавливается тем же днём, без объяснений и без обид.

— Обеспечение?

Он одобрительно наклонил голову — как человек, услышавший правильный вопрос.

— С моей стороны — то, что я иностранец. Меня нельзя допросить как подданного, меня можно только выслать, а выслать посла — это переписка на полгода. С вашей — то, что вы приставлены императрицей. Пока приставлены.

— Плохое обеспечение.

— Очень плохое, — согласился Кайран. — У обоих. Поэтому договор расторгается легко: любой из нас говорит «довольно», и второй не спрашивает почему. Это не великодушие. Это единственный способ, при котором ни один из нас не станет ждать удара в спину и не начнёт бить первым.

Я сидела и смотрела на воду в чаше.

Он предлагал сделку. Настоящую, с условиями, обеспечением и порядком расторжения, — и я понимала, зачем он делает это именно так. Всё, что оформлено, можно исполнить. Всё, что не оформлено, придётся чувствовать.

— Один пункт вы не назвали, — сказала я.

— Назвал все.

— Вы не назвали, что будет, если я солгу.

Кайран поднял глаза.

— Не назвал, — сказал он.

— Почему?

— Потому что вы уже лжёте, — сказал он ровно. — Не в мелочах. Вы лжёте о себе целиком, с первого слова, и делаете это хорошо, и я четыре дня не могу понять, в какую сторону.

Во дворе кто-то уронил гирю. Звук пришёл через окно, тяжёлый и короткий, и следом — ругань на степном.

— И вы всё равно предлагаете договор.

— Я торговец, госпожа. — Он взял свою чашу. — Я много раз покупал товар, о происхождении которого мне врали. Меня это устраивает ровно до того дня, когда товар не работает.

— А если не сработает?

— Тогда я скажу «довольно».

Он сказал это без нажима, и потому это прозвучало окончательно.

Я протянула руку и положила ладонь на связку расписок.

— Принимаю, — сказала я. — На ваших условиях. С одной поправкой: посменный обмен начинается с вас, потому что вы уже начали.

Уголок его рта дрогнул.

— Справедливо.

— И вторая поправка, — сказала я. — Про то, в какую сторону я лгу, вы спрашивать не будете. Пока я сама не скажу.

— А вы скажете?

— Не знаю.

Кайран подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Это тоже условие. Я его принимаю.

Мы сидели друг напротив друга за низким столом, между нами лежали расписки и стояла вода, и всё было оформлено, названо, обеспечено и подлежало расторжению в любой день по слову любой из сторон.

И мы оба совершенно точно знали, что только что произошло что-то другое.

Он это знал раньше меня. Я поняла на середине обратной дороги.

Ворота я успела застать открытыми.

Пин ждала меня наверху лестницы, и лицо у неё было такое, что я ускорила шаг.

— Госпожа, — зашептала она. — Приходили. От господина Шэня.

Она подала свиток.

Я развернула его у себя, при лампе, и села.

Почерк был красивый — по-настоящему красивый, тот, ради которого люди учатся всю жизнь. Восемь строк.

Река у переправы Байши обмелела к весне. Лодочник ждёт, но берег стоит пустой. В прошлом году здесь считали идущих по именам, и до другой стороны дошли не все имена.

Сливу в саду поливают чаще других деревьев. Оттого она и цветёт раньше срока. Если поднесут чашу на празднике весенних фонарей — держи её, госпожа, но пей после того, кто налил.

Я читала это шесть раз.

Сверху лежало обычное придворное стихотворение — весна, река, ожидание, лёгкая печаль. Такие пишут десятками, и за такие не наказывают.

Под ним лежало другое.

Переправа Байши. В «Записках» о ней говорилось дважды, и оба раза глухо: там при прошлом правлении проводили сверку податных списков, и часть людей после сверки исчезла из перечней. Не умерла — исчезла из бумаг. Их просто перестало быть.

Считали идущих по именам, и дошли не все имена.

Он писал мне про уездные списки. Он знал.

Слива, которую поливают чаще других деревьев.

Я очень медленно повернула голову и посмотрела в угол комнаты, где стояло деревце в горшке и где третий вечер подряд оказывался мой отвар.

И последние две строки.

Праздник весенних фонарей был через восемь дней.

Я свернула свиток и долго сидела, положив на него обе ладони.

Молодой придворный поэт, влюблённый в Лин Юэ, — так подавала его память тела: мальчик, стихи, неловкость у лестницы. Мальчик написал мне предупреждение на языке, который при дворе понимают человек пять.

Он знал про списки. Он знал про отвар. Он знал, что будет на празднике весенних фонарей.

Оставался один вопрос, и от этого вопроса у меня пересохло во рту.

Откуда.

Глава 5. Экзамены

Шэня я нашла на четвёртый день, у водяных часов.

Искала я его неправильно — то есть искала долго и осторожно, вместо того чтобы просто спросить, где он бывает. Спросить было нельзя: младшая дама, разыскивающая придворного поэта, — это готовая сплетня, а сплетня в моём положении стоила дороже, чем ответ.

Так что я четыре дня ходила теми переходами, где, по памяти Лин Юэ, он появлялся, и на четвёртый увидела его со спины.

Он стоял у водяных часов во внутреннем дворе Палаты церемоний и смотрел, как капает.

Часы были красивые: три медных сосуда уступом, нижний с поплавком и шкалой, и вода шла из верхнего тонкой, ровной, бесконечной ниткой. Я знала устройство по описанию и один раз видела реконструкцию в музее, где она не работала.

Эта работала.

— Господин Шэнь.