Кристина Соль – Чужая при дворе императрицы (страница 10)

Он обернулся, и я наконец рассмотрела его лицо.

Ему было лет двадцать пять. Худой, с тем сложением, которое дают книги, а не работа. Лицо открытое, слишком открытое для этого места. И в тот момент, когда он меня узнал, по этому лицу прошло всё сразу: радость, испуг, и следом что-то тяжёлое, чего я не ожидала.

Он поклонился ниже, чем требовалось.

— Госпожа Лин Юэ.

— Ваш свиток дошёл.

— Я рад.

— Я хочу поговорить о нём.

— А я — нет, — сказал Шэнь.

Сказано это было вежливо и совершенно твёрдо, и я на секунду растерялась. Память тела подавала мне мальчика, краснеющего у лестницы. Мальчик стоял передо мной и отказывал придворной даме в разговоре.

— Восемь строк, — сказала я. — Верхний слой — весна и река. Нижний — переправа Байши.

Шэнь смотрел на воду.

— Если госпожа прочла нижний слой, — сказал он, — то госпоже он и предназначался. Больше ничего не нужно.

— Мне нужно знать, откуда вы знаете.

— Это как раз то, чего вам знать не нужно.

Он поднял глаза, и мне стало видно, что было тяжёлого в его лице.

— Лин Юэ не умела читать нижние слои, — сказал он тихо. — Я писал ей одиннадцать раз за два года. Она отвечала на верхний. Каждый раз. Она отвечала мило и мимо, и я продолжал писать, потому что мне нравилось, как она отвечает мимо.

Вода капала.

— В прошлый раз, — сказал Шэнь, — я написал нижним слоем нарочно грубо. Так грубо, что понял бы любой, кто хоть раз держал в руках сборник. Она не поняла. — Он помолчал. — А вы прочли за вечер.

Я стояла и не находила, что сказать, — впервые с тех пор, как здесь оказалась.

— Я не буду спрашивать, — сказал он. — Я решил это ещё когда писал свиток. Мне довольно того, что теперь есть кому писать.

— Господин Шэнь…

— И одно, госпожа. — Он всё-таки посмотрел мне в лицо. — Я не знаю, кто наливает. Я знаю только, что на празднике весенних фонарей вам поднесут. Об этом говорил человек, который не считал меня за человека, потому что я поэт, а поэты при дворе — мебель с голосом.

Он поклонился и пошёл прочь, и на середине двора остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Лёд у берега сходит, а на середине держится. Не ступай на середину, госпожа.

Праздник весенних фонарей начался с заката и продолжался до утра, и я, честно говоря, не была к этому готова.

Не к опасности. К красоте.

Я знала о нём всё. Я читала описания, разбирала расходные ведомости на масло и бумагу, знала, что запрет на ночное хождение по городу в эти дни снимался и что именно поэтому праздник любили больше всех прочих. У меня даже была лекция, где я объясняла студентам, что три ночи свободного хождения в году — это не милость, а хорошо просчитанный клапан.

А потом я вышла на верхнюю галерею, и подо мной лежал город, залитый огнём.

Фонари были везде. По карнизам, на шестах, на верёвках через улицы, в руках, на воде каналов. Их были тысячи, и они были не одинаковые: белые бумажные, красные шёлковые, зелёные с прорезями, огромные на помостах у ворот и крохотные детские на палочках. Свет от них шёл тёплый, неровный, живой, и от этого света весь Великий Лун со своими прямыми улицами и правильными квадратами перестал быть чертежом.

Снизу тянуло дымом, маслом и жареным тестом. Где-то играли — не церемониальное, а простое, уличное, с барабаном не в такт.

Я держалась за перила и вспоминала, что описывала всё это в двух статьях и что обе статьи были про клапан.

— Госпожа не спускается?

Кайран встал у перил в двух шагах — на приличном расстоянии, ровно на таком, чтобы нас нельзя было назвать разговаривающими наедине.

— Спущусь.

— Не спускайтесь, — сказал он, глядя на город. — Внизу вам поднесут вино четыре раза. Это меньше, чем наверху.

Я повернула голову.

— Вы знаете.

— Я знаю, что вы месяц с лишним не пьёте ничего, что вам подают, — сказал Кайран. — Это видно по тому, как вы держите чашу: за верх, а не за низ. Так держат, когда не собираются пить. — Он чуть помолчал. — Мне понадобилось несколько дней, чтобы понять, что это не манеры.

— Мне сказали, что сегодня поднесут.

— Кто?

— Не спрашивайте.

— Хорошо.

Он смотрел вниз, на огни, и лицо у него было спокойное.

— Тогда так, — сказал он. — Наверху сегодня разносят из двух кувшинов: тёплое и холодное. Тёплое несёт кухня внутренних дворов, холодное — Палата обрядов, потому что холодное подают к сладкому, а сладкое сегодня от них. Вам поднесут холодное.

— Почему?

— Потому что человек, который вас убирает, служит в Палате обрядов, а люди пользуются тем, что у них под рукой. — Он повернул голову. — Это не догадка. Это правило. Я двадцать лет смотрю, как воруют, и все воруют тем инструментом, который лежит рядом.

— И что мне делать.

— Уронить.

Я посмотрела на него.

— Уронить, — повторил Кайран. — Не отказаться, не отставить, не пить украдкой. Уронить чашу на пол на глазах у двадцати человек, извиниться, покраснеть и взять другую — из тёплого. Это неловко, это смешно, об этом будут говорить два дня. — Он усмехнулся одними глазами. — А тот, кто наливал, будет знать, что вы не догадались. Люди, которые считают вас дурой, работают медленнее.

Он оттолкнулся от перил.

— И, госпожа. Роняйте на камень, а не на циновку. С камня подотрут, и всё; с циновки будут отчищать, и кто-нибудь понесёт её на кухню.

Я уронила чашу в час крысы, на каменном пороге верхней террасы, и уронила отвратительно.

Она разлетелась. Вино плеснуло на подол ближайшей ко мне даме, дама вскрикнула, кто-то засмеялся, распорядитель дёрнулся, я извинялась вслух и путано и была совершенно, катастрофически неловкой младшей дамой из западного крыла.

Потом мне подали другую чашу, тёплую, и я выпила её до дна.

Он поймал меня за локоть на верхней ступени — я оступилась на мокром камне, и он поймал, и тут же отпустил.

Это заняло, вероятно, полсекунды. Ладонь была жёсткая и очень тёплая через два слоя шёлка, и я успела почувствовать её целиком, от основания пальцев до запястья.

— Осторожнее, — сказал Кайран.

— Благодарю, посол.

Он отошёл на приличное расстояние и стал смотреть на фонари, и я стояла в трёх шагах и смотрела туда же, и внизу горел весь город.

Я поймала себя на том, что считаю, сколько ещё раз до конца праздника нам придётся оказаться рядом по делу.

Это была неуместная мысль, и я убрала её на место, туда же, куда убирала всё, что мешало работать.

Через двадцать шагов от меня стоял Ло Цзянь и разговаривал с кем-то о фонарях.

Он не посмотрел в мою сторону ни разу.

Именно поэтому я и поняла, что он смотрел.