Кристина Скрипникова – Король для дроу (страница 12)

Сорочки падали к их ногам, образуя серые круги на мокром камне. Они стояли теперь голые, как и я. Но в их наготе не было стыда.

Не прерывая песни, они поднялись по ступеням, их босые ноги бесшумно ступали по влажному камню, и так же плавно спустились в чашу ко мне. Вода с тихим плеском приняла их. В руках они держали небольшие кувшины из тёмной глины, горсти ароматных трав, сосуды с маслами и мазями.

Они подошли ко мне, окружили плотным, тёплым кольцом из голых тел и тихой песни. И прикоснулись.

Их руки, множество рук, коснулись моего тела одновременно. Нежно, но настойчиво. Одни взяли кувшины и начали лить на мои плечи, спину, грудь тёплую воду, смешанную с отваром трав. Другие взяли горсти мягкой, скользкой пасты из трав и масел и начали втирать её в мою кожу. Круговыми, ритмичными движениями. Пальцы скользили по моим рукам, плечам, спине, животу, бёдрам, ногам. Они мыли, терли, очищали. Каждую впадину, каждый изгиб, каждый шрам.

Я стояла, застывшая, пытаясь отстраниться. Но это было невозможно. Их прикосновения были повсюду. Они смывали с меня не грязь, а мою волю. Моё сопротивление. Мою индивидуальность. Они стирали Алитру, воина, принцессу, и готовили сосуд. Чистый, ароматный, податливый сосуд для принятия семени.

И всё это время они пели.

Их голоса, сплетаясь, создавали странный, давящий гул. Слова были на древнем наречии, я понимала лишь обрывки: «плодородие», «глубина», «принятие», «дар». Каждое прикосновение, каждый взмах руки, казалось, был синхронизирован с ритмом песни.

Я закрыла глаза, но это не помогало. Только усиливало ощущения. Запах трав становился удушающим, сладковато-горьким. Тепло воды и их тел смешивалось, создавая невыносимую духоту. А их руки… их руки двигались по мне с такой интимной, безличной тщательностью, что внутри поднималась волна тошноты. Это было хуже, чем насилие.

Одна из них, та, что была старше, поднесла к моему лицу кувшин с чистой водой, чтобы смыть пену с моих волос. Вода потекла по лицу, смешавшись с чем-то солёным на моих щеках. Я даже не заметила, когда заплакала.

Они продолжали. Очищали. Готовили. А их песня, тихая и неумолимая, висела в пару, как проклятие.

Наконец, омовение закончилось.

Их руки отступили, оставив мою кожу чистой, скользкой от масел, пропахшей чужими травами и… опустошённой.

Старшая служанка с пустым взглядом скомандовала негромко, но с железной интонацией, не терпящей возражений:

— Всё. Покиньте купальню.

Все девушки, как один механизм, закивали, повинуясь. Вода в чаше вздыбилась волной от их стремительных движений — они выходили из воды, поднимались по ступеням, их мокрые тела блестели в тусклом свете. Они собрали разбросанные кувшины, сосуды, остатки трав, и, не поднимая глаз, кланяясь спинами вперёд, выскользнули в дверь.

Дверь закрылась за ними тихо.

Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Её нарушал только тихий плеск воды и моё собственное, чуть сбитое дыхание. Пар всё ещё клубился, но теперь он казался менее густым. И в центре этой пустоты остались мы вдвоём.

Старшая служанка повернулась ко мне лицом. Мы стояли голые в тёплой воде, разделённые всего парой шагов. Капли стекали с её серебристых длинных волос, затянутых в косу, но несколько волосков всё же выбились из косы. В её взгляде, всегда таком бесстрастном, теперь было что-то иное. Не теплота, нет. Но… сосредоточенность. Острая, почти болезненная внимательность.

— Алитра, — произнесла она моё имя. Не «принцесса». Просто — Алитра. Её голос был тише, лишённый прежней ритуальной монотонности. — Королева знает, что ты девственна. И её обмануть не получится, если ты сама не знаешь тонкости близости с мужчиной в первый раз.

Я посмотрела на неё с подозрением и полным непониманием. Мои брови сдвинулись, тело, расслабленное тёплой водой, снова напряглось.

— Зачем ты мне это говоришь? — тихо, очень тихо спросила я. Мой голос прозвучал хрипло, чужим.

Она сделала едва заметный шаг ближе. Её глаза, тёмные и глубокие, изучали моё лицо.

— Я вижу твои слёзы, — сказала она ещё тише, почти шёпотом, который терялся в плеске воды. — О которых никому лучше не знать. Я никому не скажу. Мне жаль тебя. От всего сердца.

Эти слова повисли между нами, невероятные, невозможные в этих стенах.

Жалость? От служанки Вишеры? Это была ловушка. Должно было быть.

— Королеву я давно знаю, — продолжала она, не отрывая от меня взгляда. — Служу у неё слишком много веков. И слышала из её уст многое о тебе. Не могу сказать, что именно. У меня обет о неразглашении слов королевы.

Она сделала паузу, будто взвешивая каждое следующее слово на невидимых весах преданности.

— Но ты поймёшь очень скоро, что…

— Что?! — вырвалось у меня резко, почти срываясь на крик. Надежда, дикая и нелепая, на мгновение кольнула меня, как игла.

Что она может сказать? Что это всё ошибка? Что есть выход?

Но она лишь покачала головой, и в её глазах мелькнула настоящая, глубокая боль.

— Не могу сказать. Но слушай себя внутри. Своё сердце. Оно всегда говорит правду. Даже когда разум кричит о долге, о пророчестве, о страхе. Особенно тогда.

Она отступила на шаг, её лицо снова начало затягиваться привычной маской бесстрастия, но в глазах ещё тлели искры того, что она только что сказала.

— Облачайся, принцесса. Время почти пришло.

И с этими словами она развернулась и вышла из чаши, её мокрое тело мелькнуло в пару, прежде чем скрыться за дверью.

Я осталась одна в остывающей воде, с её словами, жгущими изнутри сильнее, чем любой кипяток.

Слушай своё сердце.

Какое сердце? То, что сейчас бешено колотится от страха и унижения? То, что сжимается в ледяной комок при мысли о нём? О его руках на мне? О его взгляде?

Или то, что вчера плакало в темноте? То, что сжалось от боли при поцелуе Нарзога?

Я медленно вышла из чаши, вода стекала с меня тяжёлыми каплями. Дрожь била меня мелкой дрожью, но теперь не только от холода. От противоречия. От этой странной, опасной надежды, посеянной словами служанки. От ужасающей неизвестности, что ждала меня за дверью храма.

Я подошла к тому, что для меня приготовили. Ткань была холодной и скользкой, как кожа змеи.

Глава 10.Алитра.

Одежда, которую мне принесли служанки Вишеры, и правда ничего не скрывала. Это была не одежда в привычном смысле. Это была насмешка. Иллюзия прикрытия. Струящееся полотно цвета пепла и тумана обвивало моё тело, цепляясь за влажную кожу, подчёркивая каждый изгиб, вместо того чтобы скрывать. Сквозь него было видно всё. Абсолютно всё.

Моя грудь, полная и тяжёлая, отчётливо проступала сквозь ткань, видны были даже тёмные ореолы и затвердевшие, напряжённые соски. Тонкая, гибкая талия, сильные бёдра, округлые ягодицы — всё это обрисовывалось под тонкой материей, как на эскизе художника. И даже тёмный, аккуратный треугольник волос в самом интимном месте был отчётливо виден сквозь полупрозрачную пелену. Я чувствовала, как воздух касается кожи там, где его касаться не должен был никто, кроме меня.

Уже одетые обратно в свои серые, безликие сорочки, девушки приступили к следующему этапу.

Мои волосы, серебристые и длинные, уже просохли, но не до конца. Влажность оставалась, делая их тяжёлыми и послушными, но капли воды уже не стекали по спине. Одна из них, с дрожащими от страха или холода пальцами, взяла заколку — не украшение, а шпильку из тёмного металла с выгравированными рунами. Она приподняла прядь волос у моего виска и попыталась вдеть шпильку.

Острый конец прошёл по коже головы, задев что-то чувствительное. Резкая, неприятная боль пронзила меня. Я скривилась и дёрнула головой, отшатнувшись.

— Осторожней можно! — раздражительно шикнула я на неё, и мой голос прозвучал резко, срываясь на хрипоту от накопленного напряжения.

Девушка замерла, как подкошенная. Её лицо побелело, глаза расширились от ужаса.

— Простите, принцесса, — прошептала она, не смея поднять на меня взгляд. Её руки, когда она снова принялась за работу, дрожали уже заметно. Она зацепляла шпильку с преувеличенной, почти комичной осторожностью, будто боялась, что я взорвусь.

В это время другая служанка, также движимая страхом, надела мне на запястья браслеты. Они были из тёмного, неотполированного металла, холодные и тяжёлые. Не украшения, а скорее… лёгкие кандалы. Символы.

Третья, присев на корточки, надела мне на ноги лёгкие сандалии без каблуков, из мягкой кожи, которые почти не ощущались на ступнях.

Остальные три девушки, включая ту, что только что говорила со мной в купальне, стояли чуть поодаль, за спиной старшей служанки. Они были безмолвны, их глаза опущены.

А старшая…

Старшая служанка стояла прямо, держа в обеих руках ту самую чашу. Чашу из чёрного камня с грубыми краями. Внутри неё колыхалась тёмная, почти чёрная жидкость, густая, как сироп.

Служанка держала её перед собой, как святыню. Её взгляд был прикован ко мне, но теперь в нём не было ни жалости, ни предупреждения. Только ожидание. Терпеливое, неумолимое ожидание конца подготовки.

Я была готова. Облачена в позор. Украшена символами подчинения.

Все служанки расступились, образовав узкий проход. Они отошли и встали полукругом за спиной старшей, опустив головы, словно ожидая кульминации. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь моим собственным, слишком громким дыханием.