Кристина Росси – Любить тебя - проклятие (страница 20)

Она вспомнила, как он постепенно перестал переводить деньги. Сначала задерживал. Потом отвечал уклончиво. Потом писал, что сейчас сложно. Она просила осторожно, без давления: нужно заплатить за квартиру, мне нечем покрыть аренду. Она писала, что рассчитывает на него, потому что так договорились. Он отвечал коротко. Иногда не отвечал вообще. Друзья помогли ей немного. Ей было стыдно просить. Стыдно признавать, что она оказалась в положении женщины, которая полностью зависит от мужчины, который теперь даже не считает нужным объяснить, что происходит.

Строка «деньги он тебе больше не отправляет» вдруг стала не угрозой, не просто оскорблением, а подтверждением того, что решение уже принято – без неё. Теперь Кристина лишина опоры.

Она села обратно за стол. Телефон лежал перед ней. Она могла написать Клэр всё. Могла переслать их переписку. Могла разрушить их мир. Но внутри не было желания мстить. Была боль. И странная, болезненная любовь, которая не позволяла ей причинить ему вред.

Она открыла новое письмо. Чтобы ответить.

Писала долго. Медленно. Стирала фразы, которые звучали как обвинение. Убирала резкость. Она не хотела быть женщиной, которая унижается или кричит. Она хотела быть честной.

Она открыла новое письмо.

Здравствуй, Клэр.

Я получила письмо и всё поняла. Я не буду вас беспокоить. Если ты действительно ждёшь ребёнка от Фабиана, я искренне желаю вам здоровья и спокойствия. Ребёнок – это важнее всего.

Я не знала о тебе тогда, когда он продолжал быть со мной. Если бы знала, я бы не вмешивалась в вашу жизнь. Мне никогда не хотелось разрушать чьё-то счастье.

Между мной и Фабианом была серьёзная связь. Мы строили планы. Мы потеряли ребёнка. Это было наше общее решение, и я не обвиняю его. Просто боль от этого остаётся.

Я не держу на него зла. Мне было важно только одно – честность. Иногда молчание ранит сильнее, чем любые слова.

Что касается денег, я прошу лишь вернуть то, что было обещано. Это не месть и не попытка причинить вред. Это вопрос честности. Я нахожусь в сложной ситуации, и для меня это действительно важно.

Я искренне желаю вам обоим счастья. Если он счастлив рядом с тобой – пусть так и будет.

Я просто любила.

Кристина

Она перечитала письмо трижды. В нём не было ярости. В нём была усталость. И достоинство. И любовь, которую она не смогла убить даже сейчас.

Она нажала «отправить».

Экран потух.

Телефон молчал.

Ночь прошла без ответа. Утром – тоже тишина. В груди стало тяжело, словно внутри поселился камень. Она сидела на кровати и смотрела в пустоту. И в этой пустоте начиналось что-то новое. Начался её настоящий распад – медленный, физический и необратимый.

Глава 22. Сутки под наблюдением

После того как Кристина нажала «отправить» в письме Клэр, в квартире стало слишком тихо. Эта тишина не была уютной, как бывает в вечернем доме, где никто не включает телевизор. Она была плотной и враждебной, как вакуум, в котором даже дыхание звучит громко. Кристина сидела за столом и не могла заставить себя встать, хотя в теле уже накапливалась усталость. В голове кружились одни и те же фразы: «беременна три месяца», «он счастлив», «он тебя не любит», «и деньги он тебе больше не отправляет». Не потому, что это было самым унизительным, а потому, что это было самым окончательным. Когда у тебя забирают любовь, ты ещё можешь цепляться за возможность разговора, за шанс на объяснение, за надежду на ошибку; но когда вместе с этим забирают даже элементарную опору, то ты остаёшься не просто брошенной, а обнулённой.

Она писала Фабиану. Она знала, что он видел. Она видела две галочки, видела отметку «прочитано», видела, что он появляется в сети и исчезает. Эта техническая деталь, эта маленькая иконка, эта невинная функция мессенджера, вдруг стала прибором пытки. Она смотрела на экран и пыталась уговорить себя не писать снова, не унижаться, не превращаться в ту женщину, которая выдавливает из мужчины объяснения. Но её руки не слушались разум. Она то откладывала телефон, то снова брала его, будто он был не предметом, а единственным воздухом. Время тянулось медленно, и она несколько раз ловила себя на том, что не может вспомнить, что делала в последние десять минут: сидела, вставала, ходила по комнате, снова садилась. Её движения были похожи на движения человека, которому дали слишком мало пространства для боли, и она пыталась распределить её по комнате, чтобы самой не лопнуть изнутри.

Ответ пришёл через сутки, далеко за полночь. Не звонок. Не длинное сообщение. Не объяснение. Несколько строчек, которые выглядели так, будто он писал их на ходу, чтобы не чувствовать вины слишком долго.

«Прости. Я совершил огромную ошибку. Я не хотел, чтобы так вышло. Ты всё поймёшь со временем. Ты навсегда останешься частью моей жизни».

В этих фразах было всё, что Кристина уже знала о нём: умение говорить о вечном и избегать конкретного, умение оставлять дверь приоткрытой и уходить, не закрывая её окончательно, умение обещать чувство вместо действия. Она перечитала сообщение несколько раз и вдруг поняла, что его «прости» не означает выбора. Это не «я буду с тобой», не «я приеду», не «я объясню», не «я сделаю». Это было просто обезболивающее для его совести, а не помощь для её жизни.

Она набрала ответ и стёрла. Набрала снова и снова стёрла. Любое слово в её пальцах превращалось либо в просьбу, либо в упрёк, либо в унижение. Она хотела спросить про беременность, хотела спросить, почему молчал, почему позволил другой женщине читать их переписку, почему он не остановил это, почему он не сказал правду сразу. Хотела спросить, почему, если я «навсегда», то он исчезает сегодня. Но в то же время она чувствовала, что вопросами она только продлевает пытку. Любой ответ, кроме «я с тобой», не спасал. А «я с тобой» он уже не напишет. Эта простая мысль пришла не как озарение, а как холодная вода: медленно, постепенно, пока не стало ясно, что дышать сложно.

Еще одна ночь превратилась в длинное, вязкое бодрствование. Она лежала на кровати, закрывала глаза, пыталась уснуть, но как только сознание начинало проваливаться, тело подбрасывало её обратно, будто внутри срабатывал сигнал тревоги. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из грудной клетки. В какие-то моменты ей казалось, что между ударами есть паузы, слишком длинные, пугающие, и она вслушивалась в себя с ужасом, ожидая, что следующий удар не придёт. Потом сердце снова разгонялось, и в горле становилось тесно. Воздуха не хватало, как будто кто-то положил на грудь тяжёлую книгу и не убирал. Она встала, прошла на кухню, налила воды, сделала глоток и поняла, что вода вызывает тошноту. Её вырвало почти сразу – резко, болезненно, с ощущением, что тело выбрасывает из себя не только воду, но и всю эту ночь, всю эту правду, всю эту зависимость. Она стояла, держась за раковину, и ей было стыдно даже перед самой собой, будто она стала слабой, грязной, некрасивой – будто её унизили не письмом, не беременностью, не предательством, а вот этой физиологией, которую нельзя контролировать.

Утром она всё равно пошла по делам. Потому что документы не отменяются из-за того, что у тебя рушится жизнь. Потому что очередь в учреждении не понимает слова «предательство». Потому что печать ставят по расписанию. Она вышла из дома как человек, который играет роль, и держала лицо ровным, пока ехала в транспорте. Её мутило. Пальцы дрожали. В голове было ощущение тумана: слова людей звучали приглушённо, как через стекло. Она делала то, что должна была делать, подписывала, показывала паспорт, отвечала на вопросы, хотя внутри не было ни одной живой мысли, кроме одного: он выбрал не меня.

Иногда ей казалось, что если она поставит последнюю печать, если добежит до последней справки, если доведёт всё до конца, то реальность изменится – словно судьба посмотрит и скажет: «Ладно, ты справилась, теперь можно вернуть тебе его». Эта нелепая надежда держала её на ногах. Она не была сознательной. Это было как суеверие, как детский ритуал: если идти по плиткам и не наступать на стыки, то ничего плохого не случится. Она не наступала. А плохое уже случилось.

В течение дня Фабиан молчал. Она писала ему ещё раз – коротко, почти сухо: «Мне нужно понять, что происходит. Ты правда с ней? Она правда беременна?» Он не отвечал. Потом, ближе к вечеру, пришло ещё одно сообщение:

«Прости. Сейчас сложно говорить. Пожалуйста, не делай себе больнее. Ты всё поймёшь».

Вторая порция тумана вместо ответа. Вторая порция «поймёшь» вместо «вот как есть». Она почувствовала, как внутри у неё поднимается что-то похожее на ярость, но эта ярость не имела выхода. Она не могла ни разбить что-то, ни закричать, ни наброситься словами. Она просто сидела на лавочке возле здания, где забрала последний документ, и смотрела на свои руки. Они дрожали мелко, почти незаметно для других. Она сжимала пальцы в кулак, чтобы остановить дрожь, и дрожь переходила в напряжение, которое начинало болеть в предплечьях.

На третий день она до сих пор почти не ела. Любая еда казалась лишней. Как будто организм перестал понимать, зачем поддерживать тело, если внутри всё уже умерло. Она пила кофе, потому что нужно было держаться, и курила, потому что только дым на секунду давал ощущение, что она контролирует вдох и выдох. Сигареты кончались быстрее, чем она успевала замечать, что взяла новую. Каждая затяжка была маленьким договором с собой: ещё пять минут ты не развалишься. Её тошнило, но она курила, и от этого становилось хуже, и она курила снова. В какой-то момент она купила алкоголь – не потому что хотела праздника, а потому что хотела выключить мозг. Она сделала несколько глотков и поняла, что мозг не выключается. Он просто становится более мутным, но боль остаётся. Боль не уходит. Она только меняет форму.