Кристина Росси – Любить тебя - проклятие (страница 21)

Ночью стало ещё хуже. Она снова не могла спать. Сердце колотилось так сильно, что боль отдавала в шею и в челюсть. Она лежала и слушала этот стук, и ей казалось, что сейчас оно просто не выдержит. В голове мелькали обрывки: его лицо, его руки, их кухня, то письмо, эти слова «беременна три месяца», ощущение чужих глаз, читающих её интимность. Она снова пошла на кухню, снова попыталась пить воду, снова её вырвало. Потом она села на пол, прислонившись спиной к шкафу, и вдруг поняла, что ей страшно оставаться одной. Не потому, что кто-то может прийти. А потому, что если сейчас что-то случится с её телом, никто не узнает.

Утро следующего дня началось с того, что она не смогла нормально держать кружку. Сначала она подумала, что это просто слабость. Потом заметила, что пальцы одной руки будто не её. Не боль, не онемение, а странная чужеродность, как будто кожа стала плотнее, а связь между мозгом и мышцами – тоньше. Она попыталась поднять руку выше – и рука поднялась, но медленно, неловко, будто запаздывала. Она много читала про панические атаки, про психосоматику, и сейчас сама пыталась убедить себя, что всё в голове. Она надела куртку, вышла из квартиры и пошла бродить по улицам.

По дороге её накрыла волна слабости. Она остановилась у стены, будто просто завязывает шнурок, но на самом деле пыталась удержаться на ногах. Мир чуть покачнулся. В ушах появился гул. Она почувствовала, как одна сторона тела стала тяжелее. Не паралич. Просто дисбаланс, будто невидимый груз тянет вниз. Она попробовала улыбнуться, чтобы проверить, всё ли в порядке, и ощутила, что улыбка получается странной, как будто одна сторона лица запаздывает. Страх вспыхнул мгновенно, но тут же её разум попытался его заглушить: «Ты накручиваешь. Ты не можешь сейчас заболеть. Ты просто не спишь». Она сделала несколько шагов и поняла, что шаги тоже стали не такими – будто нога слегка чужая. Её накрыла тошнота, и она едва успела дойти до ближайшего подъезда, чтобы присесть на ступеньки.

Люди проходили мимо. Она пыталась выглядеть нормально. Она боялась вызвать скорую, потому что слово «скорая» означало признать, что её любовь уже не просто боль, а риск для жизни. Она достала телефон и попыталась позвонить Фабиану – не потому что он спасёт, а потому что в её голове он всё ещё был единственным, родным. Тем, с кем она привыкла делить свою жизнь. Пальцы не слушались, она нажимала не те кнопки. Это было унизительно и страшно. Она снова почувствовала гул в ушах, и мир чуть поплыл. В этот момент к ней подошла женщина и спросила, всё ли в порядке. Кристина хотела ответить «да», но голос получился слабым, и сама она вдруг услышала, как странно звучит её речь – будто язык чуть тяжёлый. Женщина не стала спорить, она просто достала телефон и вызвала скорую.

Скорая приехала быстро. Два человека в форме задавали вопросы: как зовут, какой день, где находится, есть ли хронические болезни. Кристина отвечала, стараясь говорить чётко. Врач попросил поднять руки одновременно. Одна рука поднялась хуже. Попросил улыбнуться. Улыбка была неравной. Попросил пройти несколько шагов. Она прошла, но шатаясь. Она пыталась доказать, что всё нормально, что это нервы, что она просто не спит. Врач смотрел на неё без романтики, без сочувственных фраз, и именно этим взглядом он вдруг сделал всё реальным. Он сказал спокойно: «Мы вас забираем. Это похоже на острое нарушение кровообращения. Нужно обследование». И слово «нарушение» прозвучало как приговор, хотя оно было медицинским, без драматизма.

В приёмном отделении было ярко и холодно. Белый свет резал глаза. Её положили на каталку, измерили давление, сделали укол, взяли кровь. Вопросы повторялись: когда началось, что чувствовали, есть ли аллергии. Она отвечала механически. Внутри было ощущение, что она наблюдает за собой со стороны, как за чужой женщиной. Ей хотелось сказать: «Это не сосуды. Это он». Но она знала, что так не говорят. Она знала, что никто не лечит любовь капельницей.

Ей сделали обследования, и в разговорах врачей звучали слова «спазм», «риск», «наблюдение». Она уловила фразу «инсульт», и её накрыло волной ужаса. Инсульт – это слово про старость, про людей, которые падают на улице, про необратимость. Она была молодой. Она была просто влюблённой. Она не должна была лежать под лампами и слушать, как обсуждают её мозг. Но именно это и происходило. Её оставили на сутки под наблюдением. Сказали лежать. Сказали не нервничать. Сказали отдыхать. Она чуть не рассмеялась – не потому что смешно, а потому что «не нервничать» звучало как просьба перестать дышать.

В палате она лежала и смотрела в потолок. Рядом кто-то стонал, кто-то разговаривал с родственниками, кто-то тихо плакал. У неё не было родственников рядом. Она не звонила никому, потому что не хотела объяснять. Она не хотела говорить вслух: «Меня довели до больницы». Она хотела написать Фабиану. Написала коротко, как будто это обычное событие: «Я в больнице. Мне плохо. Похоже на инсульт». Но не смогла. Она ждала, что он позвонит. Что он узнает, как ей плохо и испугается. Что он приедет. Что он хотя бы напишет: «Прости, я сейчас всё исправлю». В ее голове мелькало «Ты всё поймёшь». Эта фраза стала окончательным подтверждением того, что ничего не сможет вернуть его в реальность. Он остаётся человеком фраз.

Она лежала, и внутри происходило самое страшное: не медицинское, а психологическое. Её мозг пытался найти смысл, чтобы выжить. Он пытался построить историю, в которой всё это имеет причину и финал. Он пытался сказать: «Это испытание. Он передумает и вернётся. Он поймёт, кого теряет». Но тело уже не верило мозгу. Тело знало только одно: когда она на краю, он не рядом. И от этого знания в груди становилось ещё теснее.

На следующий день её отпустили. Сказали, что состояние стабилизировалось, что нужно наблюдение, покой, контроль, что симптомы должны уйти, но какое-то время может сохраняться странное ощущение в теле, слабость, повышенная тревожность. Она слушала и кивала. Ей выдали бумагу с диагнозом и рекомендациями. Официальный лист, который фиксировал то, что произошло. Она держала его в руках и чувствовала странное унижение: будто любовь стала документом.

Она вышла на улицу, и воздух показался слишком ярким. Город продолжал жить. Люди улыбались, торопились, разговаривали по телефону. У кого-то были планы. У кого-то – свидание. У кого-то – нормальная жизнь. Кристина шла медленно, стараясь держать равновесие. Одна сторона тела всё ещё ощущалась иначе, как будто кожа стала менее чувствительной, как будто между ней и миром появился тонкий слой ткани. Она думала, что должна чувствовать облегчение от того, что осталась жива. Но она чувствовала только пустоту.

Дома она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и вдруг заплакала – впервые за эти дни. Слёзы текли тихо, как вода, которая нашла трещину. Она села на пол прямо в коридоре и сидела так долго, не двигаясь. В голове не было красивых мыслей. Не было философии. Был только один вопрос, который не имел ответа: как можно настолько любить человека, который способен оставить тебя умирать в одиночестве и при этом писать «ты всё поймёшь».

Она не знала, что впереди будет ещё хуже. Она не знала, что это только начало распада. Но уже в эти сутки под наблюдением, под лампами, среди медицинских голосов и холодных простыней, её организм сделал то, что она сама не решалась сделать сознательно: он сказал «стоп». И этот «стоп» не спас её от любви. Он только показал цену.

Глава 23. Когда боль становится телом

Она сидела на полу, прислонившись спиной к двери, и слёзы текли беззвучно, не требуя утешения. Это были не истерические рыдания, а тихое вытекание напряжения, которое держалось в ней несколько суток подряд. Коридор был тёмным, но она не включала свет. Ей казалось, что если она останется в полумраке, реальность будет менее конкретной. В голове не было мыслей – только физическое ощущение пустоты в груди, как будто что-то вырезали и забыли зашить.

Она не знала, сколько просидела так. Время перестало иметь структуру. Её тело казалось тяжёлым и одновременно чужим. Левая сторона всё ещё ощущалась иначе – не онемение, не боль, а странная, пугающая неуверенность. Она поднялась медленно, опираясь рукой о стену, и прошла в спальню. Каждое движение требовало концентрации. Не потому что она была парализована – потому что доверие к себе было подорвано.

Она легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. В темноте снова появилось его лицо. Лицо с тем самым выражением, с которым он говорил: «Ты всё поймёшь». Это выражение было хуже крика. Оно обесценивало саму возможность боли. Как будто её страдание – это просто недоразумение, которое она должна будет однажды осмыслить и перестать чувствовать.

Сон не пришёл. Сердце продолжало работать в ускоренном режиме. Она чувствовала его удары в горле, в висках, в животе. Каждый толчок напоминал о том, что тело не забыло. Она перевернулась на бок, потом на другой, потом снова на спину. Тишина в квартире больше не была просто тишиной – она стала фоном для её внутреннего шума. Мысли шли по кругу: письмо, беременность, его «прости», его «навсегда». Слова, которые не давали опоры.