Кристина Робер – Белое с кровью (страница 73)

Домор окликнул ее, но Ника не обернулась – бежала к морю как к спасению. Отдышаться и понять. Слезы текли по щекам, она их раздраженно смахивала, а они текли снова, все сильнее и сильнее, и Ника рычала от злости и бессилия, пинала камни на ходу, спотыкалась, падала, отряхивала руки и снова бежала, пока ледяная вода не залилась в ботинки и не обожгла ноги. Она остановилась и, надсадно дыша, согнулась, уперев ладони в колени.

От кого ты бежишь, глупая? Чего же ты испугалась?

Море молчало – лишь черная вода лениво плескалась в ногах. Ника выпрямилась и медленно отошла назад, на берег. Губы горели, и она терла их ладонью, пока не стало больно. Зачем он так сделал? Зачем так целовал ее? Раньше похожее было только с Алексом: они спешили, изводили друг друга, лишали сил – лишь бы успеть насладиться, пока страсть не захватит настолько, что человеческий разум ослабнет и даст зверю свободу. А Домор? Ну что он сделал? Все, что между ними было, – это в первую очередь его долг, служба и приказ оклуса носиться с новоявленной принцессой, чтобы она не вляпалась в очередные неприятности. Но целовать-то зачем? Да еще и так?

Ника обняла себя за плечи и стиснула зубы. Она была сбита с толку и злилась. Так злилась! Но совершенно не понимала почему.

Он никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме тех, о которых она сама просила. А совсем скоро и просить будет некого, он же женится и уедет. Тогда зачем он так? Ну зачем?

Ника нетерпеливо вытерла нос ладонью. Ответ плавал на поверхности, и ей ничего не стоило ухватиться за него и озвучить хотя бы мысленно, но стоило подумать об этом, как грудь сковал такой страх, что затошнило.

Она ненормальная, сломанная и испорченная, гнилая и душой, и телом и подобного не заслуживает. Такие, как Домор, не могут ни любить, ни желать ее, и выход один – быть с себе подобными. И она не имеет права забывать об этом. Не имеет права обманываться и снова рвать свое сердце. Да и нечего там рвать – одни лохмотья, и те на гниющих нитях держатся.

– Что я сделал не так?

Голос Домора раздался в отдалении, но Ника все равно вздрогнула, а потом замотала головой. Ей жизни не хватит, чтобы объяснить ему. Пальцы на ногах онемели от холода, она переступила с ноги на ногу, и вода в ботинках хлюпнула. Ника сосредоточилась на этом холоде, надеясь, что вскоре онемеет не только тело, но и мысли.

– Ника? – в его голосе – мольба и осторожность.

– Ты ведь женишься скоро, – прохрипела она и закашлялась.

Он усмехнулся или вздохнул – она не поняла.

– Я бы сюда не приехал, если бы был помолвлен. Не думай обо мне скверно.

Ника зажмурилась, проклиная себя за облегчение, которое испытала. Глупое сердце радостно подскочило в груди, и Ника разозлилась, потому что все еще ничего не понимала. Наверное, это какая-то жестокая игра и Домор отчего-то дурит ее, насмехается. Видимо, ее неспособность держать язык за зубами, а эмоции в узде в очередной раз сыграла с ней злую шутку, а он решил воспользоваться. Потому что если это не так, то…

– Почему? – прошептала она морю. Хотела обернуться и увидеть его лицо, но побоялась столкнуться с насмешкой. – Я скорее поверю, что нравлюсь отцу, чем тебе. Такая, как я, просто не может… не…

Ника стиснула зубы и яростно утерла слезы рукой. Если бы Домор не поцеловал ее, она, быть может, и не поняла бы, что чувствует к нему на самом деле. И это ее чувство, кажется, зрело давно, по крупицам, по кусочкам, но ни к чему бы не привело без взаимности, и лучше бы сейчас ему уйти и больше никогда не заводить этот разговор. Потому что если он продолжит, она боится, что поверит. И что ей делать?

– Я подойду?

Ника яростно замотала головой, и на этот раз Домор точно вздохнул – нетерпеливо, а может, наоборот, разочарованно.

– Тебе всегда нужно найти объяснение, и по-другому никак? Ну хорошо, – он на секунду замолчал. – Но, честное слово, иногда мне хочется отдать тебе свои глаза, чтобы ты хоть раз взглянула на себя в зеркало и увидела то, что вижу я.

Ника сглотнула, переступила с ноги на ногу, но про холод забыла – вся обратилась в слух и даже дыхание затаила.

– Я не знаю, когда это началось. Когда ты стала смотреть на меня, а я… я просто начинал с ума сходить и, наверное, впервые радовался, что меня часто отсылали из замка – по всем поручениям оклуса, потому что в какой-то момент находиться рядом с тобой стало сущей мукой. Я закрывал глаза и видел тебя – всегда, постоянно, везде, даже когда был с другой. Меня это до чертиков пугало, ведь с того дня, как я поступил на службу в Розу, – а это почти десять лет! – я контролировал каждый свой день, каждый шаг, каждое слово, каждую мысль. В моей жизни больше не было сюрпризов. А тут ты… И знаешь, до сегодняшнего дня я надеялся, что это просто страсть. Ну перемкнуло – с кем не бывает? Ты ведь красивая, сексуальная, своенравная, взбалмошная и… кто поймет, что там за желания сидят в моем подсознании. Но… я ошибся. Слушал тебя сегодня в аудитории и понял, что ошибся. Меня со страшной силой тянет к тебе, и дело далеко не в желании уложить тебя в постель.

Не выдержав, Ника обернулась к нему и облизала сухие губы. Если он не замолчит, ее сердце попросту взорвется – так стучит. Она обняла себя за плечи, но дрожь не унялась; ее затрясло еще сильнее. Домор стоял в нескольких метрах от нее, темный силуэт сливался с мглой, но волосы развевались на ветру, как ореол, и Ника едва сдержалась, чтобы не сдернуть его шапку и не смотреть на него настоящего. Мужчину, который больше не прятался и каким-то образом пробрался к ней в сердце. А она и не заметила…

– И в чем же еще? – шепнула она.

– Я служу в Розе десять лет: первые пять – за убийство, вторые – по собственному желанию, скорее от безысходности, непонимания, как мне жить и что делать дальше. – Домор выдержал паузу и, усмехнувшись, продолжил: – И я пойду на третий круг, потому что впервые понимаю, что моя работа имеет смысл.

– Из-за… из-за меня?

Домор сделал шаг навстречу, но подходить ближе не стал. Лицо спокойное, расслабленное, и взгляд – уверенный, медовый, теплый-теплый. Ее сердце екнуло.

– В мире не так много людей, которые заставляют меня чувствовать, что все не зря. Ждать, пробовать, ошибаться, терять, оплакивать, делать через силу, когда уже и сил-то нет. Ты – одна из немногих. Если не единственная.

Ника забежала в спальню, сбросив мокрую одежду, завернулась в халат и спрятала лицо в ладонях. Домору она не ответила – не выдержав его взгляда, просто пошла в сторону поместья, больше не проронив ни слова. Тот заговорил о слишком важном, слишком личном, ничего не предлагая и не прося взамен, и она не имела права необдуманно открывать рот, потому что, если от страха или растерянности сболтнет очередную ерунду, это может все разрушить.

А разрушать ей не хотелось, хотя о чем именно шла речь, она не понимала. Слышала каждое его слово, запомнила точь-в-точь, но вот так сразу принять не могла. Когда-то ей легко дались откровения Алекса и ей нравилось быть особенной для него, потому что они так похожи, и было время, когда им даже слова не требовались, чтобы понять друг друга, утешить, сделать мир вокруг чуточку лучше. Но знать, что такой человек, как Домор, считает ее особенной, это… это было за гранью ее понимания.

Сняв халат, Ника открыла шкаф и потянулась за сухой одеждой, но замерла, зацепившись взглядом за подол желтого платья. Одна из вещей, которую принесла ей Софи: легкое, на запах, с красивым декольте и летящей юбкой до середины икры. Ника не помнила, чтобы брала его с собой, да и зачем ей платье в Алтавре? Наверное, случайно захватила.

Ты красивая. Очень.

Это ее мать была красивой, и даже странно, что их так часто сравнивали. Похожи, как две капли воды, – это же про глаза и цвет волос, а остальное разве не в счет? У Риты были грация, сумасшедшая женственность, ее походка опьяняла похлеще самого крепкого алкоголя – сколько раз Ника видела, как мужчины и женщины едва не сворачивали шеи, таращась ей вслед, в чем бы она ни прошла – хоть в платье, хоть в трениках. И до сегодняшнего дня Ника была уверена, что эта красота ей не досталась.

Неожиданно ей захотелось доказать себе обратное, и Ника надела платье. Подошла к зеркалу, расчесала спутанные смоляные волосы и долго-долго всматривалась в свое лицо, за худобой и болезненным видом пытаясь разглядеть то, что видел Домор.

Глупости.

Бросив щетку, Ника опустилась на пол и прислонилась спиной к кровати. Скользнула пальцами по паркетной доске и, зацепившись кожей за скол, вздрогнула, опустила взгляд и замерла. На высокой ножке кровати, покрытой глянцевым лаком, виднелись надписи, нацарапанные неумелой рукой. Буквы кривые и разных размеров – Нике пришлось лечь на живот, чтобы прочитать неожиданно обнаруженное послание: «А + Н = друзья навеки».

Сердце сжалось от тоски. Значит, в детстве они с Алексом были здесь, а Ника и не знала. И если она внимательно изучит поместье, то, вероятно, найдет еще множество следов из прошлого. Ника выпрямилась и поймала свой взгляд в зеркале – потухший и разочарованный. Если бы она обнаружила надпись хотя бы вчера, то непременно отправилась бы на поиски, потому что во что бы то ни стало хотела сохранить отношения, которые со смертью Мари, кажется, были разрушены без остатка. Да, Ника сама сказала Алексу, что они только мучают друг друга и им лучше быть порознь. Но это сейчас, пока проблемы не решены. И пока они порознь, она сможет подпитываться воспоминаниями, возвращаться в прошлое, тешить себя, думать о том, что когда-то было хорошо и что, может быть, когда-нибудь… Если удастся избавиться от айтанов, разгадать план Долохова и этой третьей земли, предотвратить похищения людей и еще много всяких «если», у них с Алексом все наладится. Изредка размышляя о будущем, она видела лишь сложности, созданные миром, но сегодня впервые разглядела в этом будущем себя и неожиданно поняла, что, помимо творящихся вокруг необъяснимых ужасов, у нее есть собственные чувства и желания, на которые не влияют ни айтаны, ни пророчества, ни что-то там еще.