Кристина Робер – Белое с кровью (страница 61)
А потом в сознание снова ворвался тяжелый бит из колонок магнитофона, и Алекс отскочил к стене. Грудь резко вздымалась. Он всматривался в кровавое месиво на кровати и совершенно не понимал, что… Убийца. Снова это сделал…
Трясущейся рукой Алекс схватил со стула свою куртку и вытер лицо.
– Никому не говори, – прошептал он мертвой девчонке. – Все будет хорошо. Ты поправишься.
Сожаление – слабое, едва ощутимое – беспомощно клевало бешеный адреналин в крови, но так и не смогло пробить брешь в пелене дурманящего счастья, которое принесло долгожданное насыщение.
Алекс надел рубашку и куртку, вытащил из кармана несколько бумажных купюр и кинул на пол, затем схватил наполовину опустошенную бутылку и вышел на улицу.
Черное небо и непроглядный ливень. Окраина столицы и трущобы, существование которых его отец отрицал, потому что не было в terra caelum нищеты. А оклус врать не мог – слишком зорким был его глаз. Алекс не помнил, когда впервые усомнился в зрении отца. Может, за год до появления Долохова, а может, недавно. Все как-то смешалось – ложь и правда, желания и действительность. Алекс подставил лицо дождю, с жадностью глотая ледяные капли. Кровь девчонки обжигала горло, но ощущения притупились. Эйфория схлынула, а чувство вины еще не пришло. Алекс не знал, любил ли он это промежуточное состояние. Пожалуй, да, любил. Потому что в такие моменты словно застывал между сном и явью, словно исчезал из мира, существовал, но где-то далеко, где не было ни жажды, ни злости, ни потерь. Виртуальная вселенная, где он один на один с самим собой и ничего никому не должен.
Холод проникал под одежду, и Алекс опрокинул в себя остатки алкоголя. Бутылку выбросил в урну и, втянув голову в плечи, побрел по темному переулку. В этом квартале он был впервые – слишком далеко от дома, такси не воспользоваться – узн
– Это снова я.
Алекс опустился на каменный пол и привалился спиной к гробу, жалея, что так быстро разделался с бутылкой: он промок до нитки, а пламя жаровни едва грело.
– Я тебя, наверное, достал за эти дни. Уже и не помню, когда мы виделись так часто, – шептал он, растирая переносицу.
В жаровне трещали поленья, и Алекс закрыл глаза и на время погрузился в тишину. В этой семейной усыпальнице в последний раз он был в детстве, лет в пять, когда умерла бабушка. Плохо помнил – было много народу. Торжественность, красивые женщины, статные мужчины, похоронные речи. Оно и понятно, жену оклуса по-другому хоронить не могли. И у Алекса никогда не было страха смерти, потому что не может быть страшно, когда ты в таком месте. Огромное, многозальное – для каждого поколения отстраивался персональный, – светлое, с лепниной и колоннами, блестящим полом и огромными стеклянными чашами для свечей. Свечи горели всегда. Как и огонь в центре зала. Вокруг жаровни – каменные гробы. И зал, в котором Алекс сейчас был, – новый, потому что Мари первая в его поколении. Раньше отца. И раньше матери.
Алекс подполз к жаровне и поднес руки к огню. Детские воспоминания – ложные, основанные не на фактах, а на эмоциях, потому что сейчас он не видел в этом зале ничего хорошего. Смерть – это страшно, вдвойне страшнее – остаться в одиночестве. А Мари была одна. Это несправедливо, потому что как минимум дети не должны умирать раньше родителей, но, если уж совсем честно, она не должна была умереть раньше него.
Алекс дернул рукой: задумался – и пламя обожгло палец.
Алекс снова сел на пол, вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Долго смотрел на каменный гроб, с его ракурса такой высокий, огромный, в вылепленных ангелах, звездах и солнцах. Она была слишком маленькой для такой огромной коробки.
Алекс затянулся и нетерпеливо смахнул слезу, покатившуюся по щеке. Затем потянулся к внутреннему карману куртки и выудил маленький истрепанный альбом с набросками и карандаш, открыл на последней изрисованной странице и долго всматривался в очертания лица сестры. Рисунок схематичный, совершенно непроработанный, но Алекс отказывался его заканчивать. Потому что если поставит точку, Мари превратится в очередную жертву, погибшую по его вине, и он ее отпустит. Хотя, конечно, вряд ли отпустит, но смирится с ее уходом – так же, как мирился с другими и жил свою дурацкую жизнь без них.
Алекс курил, задумчиво рассматривая карандаш и борясь с желанием перечеркнуть этот рисунок, потому что часть его вопила, что это неправильно, что Мари в этом блокноте нет места, потому что это не его вина. И что если и надо кого-то винить, то только ее одну. Нику.
– Это она забрала тебя… Ее эгоизм и стремление делать так, как ей хочется. Только так, как важно ей…
Перед глазами всплыла сцена на площадке. Он сидел, обняв мертвое тело сестры, и молил Нику уйти. А она, неподвижная, просто смотрела. Сердце сжалось в тисках, и Алекс дал волю слезам. Быстрые капельки заструились по щекам, ненадолго задерживались на подбородке и падали на землю. Он всхлипнул.
– Она такая тварь, Мари, – парень вновь обратился к гробу, – забрала тебя, даже не подумала, что делает, а просто взяла и забрала. А как же я теперь? – Алекс затушил сигарету о пачку, отбросил блокнот и подполз на коленях к гробу. – Вырвала кусок. Даже не подумала – просто вырвала. Слышишь меня? Ты же всегда слышала…
Алекс приник ухом к холодной плите.
– А я тебя – нет. – Алекс приложил ладонь к сердцу и сжал рубашку.
Вот в чем правда. В последние годы он был слишком громким – громко думал, громко страдал, громко переживал. Так громко, что Мари было не пробиться. Она умерла только что, но в его голове ей давно не было места.
– Ты всегда выбирала меня. А я… я думал, что тебе не нужны эти мои страдания, что, если я от тебя отгорожусь, ты перестанешь винить себя в том, что со мной случилось, и наконец начнешь жить для себя. Но… – Алекс снова чиркнул зажигалкой и прикурил новую сигарету. – Но это лишь отмазка. Это лишь то, чего я хотел бы. А на деле… На деле я просто… просто… блядь, – он стиснул зубы и заморгал, прогоняя слезы, – воспринимал тебя как должное. Ты ведь часть меня и никуда не уйдешь. Я просто тебя не выбирал.
Алекс уставился на тлеющую сигарету. Мысли крутились в голове вразнобой. Их было так много – в жизни не распутать, а тем более сейчас, когда кровь разжижал алкоголь, когда сна не хватало и сердце рвалось на части – от боли, злости, тоски, пустоты.
– Она твоя сестра… – Алекс затушил сигарету и прильнул ухом к холодному камню гроба. – Мари, ты поэтому пошла туда, да? – Он ритмично бил кулаком по камню. – Ты хотела ее спасти и пошла за нее умирать? Мари? Ма… ри…
Кожу защипало, на камне появились красные разводы, а он все бил, и бил, и бил… Хотел разбудить мертвеца – там, в гробу, и внутри себя. Достучаться и до живых, и до мертвых. Плач перешел в рыдания, он захлебывался, воздуха не хватало, но как остановиться? Как остановиться, когда так больно, так пусто, так страшно?
– Ответь мне, – шептал он. – Пожалуйста, ответь. Мари… Мари. Мари. Мари.
Но ответом ему была тишина.
– Ты ее выбрала. Почему ты выбрала ее…
Алекс сполз на пол и свернулся калачиком, шмыгая носом. Перед глазами возникли кровать в мотеле и девчонка с разодранным горлом. Он снова переступил черту. Люди отца, кем бы они ни были, всё уберут – Алекс уже неделю скитался, а они ходили за ним по пятам, тихо так, едва заметно. Но Мари об этом не узнает. Больше не оправдает, не посмотрит с ужасом или жалостью, не помолится о нем. Мари не заговорит. Больше никогда.
Алекс лежал на полу, таращась на чашу с огнем, вдыхал влажный воздух и постепенно погружался в дрему. Ему мерещилось темное небо над виселицей, и он мысленно тянул к нему руки. Молил забрать. В тишину. И покой.
Покой.
Покой.
Смерть – это покой…
Порыв ветра ударил в затылок. Вздрогнув, Алекс резко сел и обернулся. Дверь в усыпальницу была открыта, в проеме бушевала буря, гремела гроза, и отблески очерчивали силуэт девушки. Ее светлые кучерявые волосы танцевали на ветру. Ежась от холода, она обнимала себя руками и с опаской таращилась на него.
– Ты еще кто? – спросил Алекс.
Испуганное лицо перед ним казалось смутно знакомым.
На кухне горела лишь одна свеча, хотя проблем с электричеством не было. Но Рита любила свечи, всегда их зажигала, стоило солнцу скрыться за горизонтом. Из магнитофона на холодильнике густой баритон Барри Уайта тихо пел о том, что никогда не откажется от нее, и Рита пританцовывала на месте, колдуя с травами и чаем.
Ника замерла в проходе в полном недоумении. Последнюю неделю ей было плохо: от головной боли не спасали даже таблетки, регулярно тошнило, вдобавок кожа ныла и тело ломило, как при высокой температуре. Сегодняшней ночью она впервые вышла из спальни и, шатаясь и опираясь на стены, спустилась на кухню в надежде раздобыть крепкий кофе, а увидела мать, наслаждающуюся музыкой, под которую они в детстве часто танцевали, – еще до того, как между ними все бесповоротно разладилось.
Одна песня закончилась, ее сменила другая, и Рита ловко перестроилась под новый ритм. Ника стрельнула взглядом на стол, просчитывая шансы схватить кофейник и уйти незамеченной, но вот музыка стала чуть громче, живее, и Рита неожиданно повернулась к ней и с ошеломительной улыбкой пропела: