Кристина Робер – Белое с кровью (страница 62)

– You’re the first, you’re the last, my e-e-everything![13]

Боже, дай мне сил.

– Сделай вид, что не видела меня. – Ника поплелась к столу, придерживаясь пальцами за стены и стулья.

Рита игриво пожала плечами и вернулась к своему занятию, тихо подпевая Барри. Ей медведь на ухо наступил, а у матери всегда был чудесный голос, и Ника сама не заметила, как, вместо того чтобы уйти, села за стол и, подперев чугунную голову рукой, стала наблюдать. Наполнив заварочный чайник кипятком, Рита обернулась к ней и протянула руку.

– Станцуем напоследок?

Ника была не в том состоянии, чтобы гадать, в какую игру в очередной раз играет ее мать, поэтому качнула головой и уже собралась уходить, но Рита неожиданно подошла к ней и, взяв за обе руки, рывком поставила на ноги.

– Давай. Не будь букой.

Ее улыбка была ослепительной, а синие глаза лучились счастьем, которого Ника уже давно не видела на ее лице. Что происходит? Рита задвигала ее руками в такт песне – сначала медленно, потом все быстрее, не обращая внимания на слабые попытки дочери отстраниться.

I know there’s only, only one like you. There’s no way, they could have made two…[14]

Ноги плохо слушались, колени подгибались, но Рита ловко перехватила ее одной рукой за талию, и Ника сдалась. Они кружились по кухне, Рита тихо смеялась и вторила припеву, и в какой-то момент Ника почувствовала, как ее изможденное сердце становится легким и больше не тянет к земле, а эта странная, обманчивая передышка с матерью почти внушает ей надежду, что все будет хорошо. Она излечится, простит себя и сможет жить дальше… Да, может, совсем скоро Ника пожалеет о том, что поддалась обаянию Риты и заразилась оптимизмом, но это ведь будет потом. И ничего страшного, если сейчас она позволит себе еще раз обмануться… В последний раз. Честное слово, это в последний раз.

– Помнишь Рождество в 2006-м? – шепнула Рита. Барри Уайта сменили Roxette, и женщина, замедлив шаг, прижалась виском к голове дочери.

– «Хэрродс»?[15]

Рита крепко держала ее, медленно раскачиваясь на месте, и Ника закрыла глаза.

– Ага. Уже темнеет, а мы с тобой ищем эти дурацкие перчатки для твоего мальчишки. Зеленые. Конечно, зеленые. Ты тогда так расстроилась…

– Что?

Ника помнила тот день и только что отзвучавшую песню. Помнила, как они с Ритой несколько часов ходили по универмагу, кружились, крича друг другу «Ты мое все», ели сладкую вату и были самыми счастливыми, но ни о каких перчатках она не знала.

– Саша, твой лучший друг. Каждый год под Рождество мы покупали ему подарок, – рука Риты легла на ее затылок и погладила. – Шарф, перчатки, альбом для рисования, карандаши… Я еле уговорила тебя не тащить мольберт! Ты просила отправлять ему подарки, и я обещала это делать.

Мать гладила ее волосы, а Ника беззвучно плакала у нее на груди, беспомощно сминая пальцами ее пушистый кардиган. Мама, посмотри, что я сделала со своей жизнью… Мама, как мне научиться доверять людям, как научиться просить о помощи? Мама, что мне сделать, чтобы по моей вине больше никто не умер? Слова толпились на кончике языка, но стоило открыть рот, как на волю вырвались одни лишь рыдания…

Рита прижала ее к себе еще сильнее и увлекла на пол. Гладила по волосам, целовала в голову, нашептывая что-то успокаивающее. И чем дольше она шептала, тем сильнее Ника плакала, не сдерживаясь, не стесняясь. Плакала у нее на руках, как, наверное, не плакала никогда, даже когда Рита увозила ее из замка в том далеком, изуродованном детстве.

– Скоро все закончится, – шептала Рита. – Обещаю. Скоро закончится.

Она отняла руку от ее волос и куда-то потянулась, но не успела Ника даже головы поднять, как Рита ласково коснулась ее щеки и сунула ей кружку:

– Выпей, милая. Выпей. Тебе станет легче.

Первый глоток оставил на языке нестерпимую горечь, и Ника закашлялась.

– Ничего-ничего… Сейчас пройдет. Выпей.

Рита придерживала ее, пока она пила чай, смотрела ласково-ласково, улыбалась нежно-нежно, и Ника сделала бы что угодно, лишь бы эта песня никогда не закончилась, лишь бы утро не наступило, а в замке, кроме кухни, не осталось никаких комнат.

It must have been love…[16]

Голос затихал, песня приближалась к финальным аккордам, и сознание Ники потухало вместе с ней. Последнее, что она помнила, – теплую ладонь Риты, державшую ее ослабевшую голову, и чей-то яростный крик.

В конце войны родились ее дети. Идея Полосы, оформившаяся, но все еще не реализованная, включала продолжение рода наследницей. Теперь Стамерфильд готов был сесть за стол переговоров, но Харута подогревала его веру в победу, призывала не сдаваться – лишь бы получить больше времени для исполнения своего замысла: создания завесы, скрывающей их terra от глаз немагов. Заручившись поддержкой других ведьм, Харута к концу последнего, седьмого, года войны завершила барьер, а жизни ее помощников навсегда остались связанными магической стеной. Так появились первые Хранители – те, чья кровь, смешанная с магией камней, поддерживала завесу, позволяла открывать входы и выходы и питать их собственные земли.

Глава 20. Подмена

Terra caelum, окраина столицы

Блондинка робко улыбнулась и сделала шаг вперед.

– Прости… я не хотела мешать… Думала…

Лицо у нее было остренькое и миленькое, глаза – большие, карие, а щеки – красные от холода. Она хватала ртом воздух, подбирая слова, и растирала руки.

– Ладно. У меня вообще здесь папа похоронен.

– На кладбище правителей? – хмыкнул Алекс. Испокон веков здесь хоронили только знать, а, судя по простецкому внешнему виду, благородной родословной девушка козырнуть не могла.

– Да, такие вот корни, – пожала она плечами.

– Понятно, – равнодушно кивнул Алекс и нехотя поднялся. – Здесь тебе делать нечего.

– Знаю. Просто дверь была приоткрыта, и я решила… – улыбнувшись, она вдруг уверенно подошла к нему и протянула руку. – Я Эмма. И да, я знаю, кто вы… ты…

– И что?

Эмма разочарованно поджала губы и опустила руку. Затем скосила взгляд на гроб.

– Мне жаль. Ужасно жаль. В прошлом месяце писала статью о музыке, вдохновилась, хотела посетить…

– Так ты журналистка? – презрительно выдохнул он. – Лучше проваливай отсюда.

Эмма нахмурилась. Вмиг ее миловидное лицо преобразилось: карие глаза блеснули недовольством, губы вытянулись в линию. Она оглядела его с ног до головы, задержавшись на ладонях, перепачканных кровью.

– Не все журналисты грезят написать про твое грязное бельишко, – дерзко ответила она. – По крайней мере, я выше этого.

Алекс скептически поднял бровь. Эмма сверлила его взглядом, он подошел к ней ближе и тоже уставился.

– Я тебя помню. Эмма Юсбис, вот ты кто.

– Для пьяницы у вас хорошая память, Ваше Высочество.

– На твое счастье, я не злопамятный. Хотя те фотографии изрядно подпортили мне жизнь.

– Не преследовала такую цель. Честно. Просто это… это было… – Эмма потупила взгляд и в задумчивости пожевала губу. – Это было трогательно, что ли.

«Трогательно, – мысленно усмехнулся Алекс. – Очень трогательно – показать всем, что у будущих правителей terra одинаковые тату».

– Хочешь чаю? – как ни в чем не бывало спросила она. – Живу в квартале отсюда, и у меня есть машина.

– Нет уж.

– Я знаю, что ты здесь ночуешь, – в голосе Эммы послышалось извинение. Извини, что я следила за тобой. – Это глупо. Тебе нужно согреться и как минимум поспать.

Алекс приложил усилие, чтобы не выдать волнение. Если она действительно следила за ним, как много увидела? Твою мать. У него не было ни сил, ни желания разбираться с ней сейчас, поэтому он кивнул, и Эмма расплылась в улыбке, вернувшей ее острому лицу миловидность и радушие.

Журналистка жила в небольшой студии – метров тридцать от силы: кухня-гостиная и закуток с кроватью, отделенный перегородкой. Светлая мебель с разноцветными пледами, картины из журнальных вырезок, тонкий половичок у кресла, маленькая барная стойка вместо кухонного стола в дальнем углу комнаты и разноцветные подушки, разбросанные по полу.

Как только они переступили порог, Алекс устремился к дивану, желая упасть и провалиться в сон, но Эмма громко окликнула его:

– Э, нет! Иди помойся, ты же грязный. Вещи закинь в стиралку, а сам можешь взять халат. Там есть.

– Как скажешь, босс, – едко фыркнул он и поплелся в указанном направлении.

Не успел он зайти в ванную, как услышал ее смех.

– Что?

– Да так, – весело отозвалась Эмма. – Еще утром и подумать не могла, с кем проведу эту ночь.

– Не рассчитывай на многое.

– Вы чересчур самонадеянны, Ваше Высочество.

Алекс зашел в ванную. Теплый душ привел в чувство, и все, что случилось несколько часов назад, показалось таким далеким… Нет, теперь он точно понимал, что наделал, но позволил себе не думать об этом. Раскаяние придет совсем скоро, а пока он способен выторговать у совести одну ночь спокойствия и тишины.