Кристина Пак – Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 – Весна 1962 (страница 2)
Хелена думает, что она бы нашла утешение в мыслях, фантазиях и воспоминаниях. Но в такой ситуации мысли становятся не помощниками, а врагами. Они, как дикие, хищные, голодные псы, мечутся в твоем сознании, со зверской жадностью впиваются клыками в твои чувства, отрывают от тебя кусочки твоей психики, твоей идентичности – и оставляют кровоточащие раны. Мысли не помогают сохранить тебя – они разрушают последнее, что от тебя осталось. Фантазии превращаются в разочарование о несбыточном, воспоминания откликаются в сердце скорбью об утраченном. Я бы не смог выстоять вечность на этом умозрительном аршине пространства. Я даже не мог лежать в постели спокойно. Я также не мог и встать с нее. Я ворочался, плакал, выл от ощущения своей беспомощности и бессмысленности бытия.
Мои чувства к Хелене вдруг исчезли. У меня не было эмоциональных сил испытывать что-либо, кроме скорби. Единственным человеком, с которым я хотел поговорить, была Мэри, потому что я был уверен: она проживала то же, что и я. Только она смогла бы понять всю горечь утраты, наполнявшую меня. Я мог бы позвонить в приют, узнать о том, как она справляется с потерей, но я был так поглощен своими чувствами, что так и не нашел в себе сил это сделать. Я ощущал, что со смертью мистера Олдриджа я потерял и Мэри.
Мне было невыносимо сидеть взаперти, но я не мог заставить себя выйти. Я не хотел разговаривать ни с кем из домочадцев. Я устал плакать, но не мог остановиться. Голова гудела, и глаза жгло от непрекращающихся слез. Тело болело и просило о каком-то движении. Я забыл о личной гигиене. Я не хотел подходить к зеркалу, так как боялся посмотреть на свое опухшее лицо.
К концу первой недели траура я также лежал в кровати, и мой взгляд безучастно скользил по книгам на отцовском стеллаже. Вдруг он остановился на книге, которая уже прежде привлекла мое внимание, еще до смерти мистера Олдриджа. На корешке книги в бежевой суперобложке была надпись: Дж. Р. Р. Толкин. «Возвращение короля». Когда я заметил эту книгу впервые, я удивился: неужели отец заказал экземпляр и для себя? Эта книга имела особую сентиментальную значимость в наших отношениях. Я нехотя поднялся с кровати. Едва я снял книгу с полки, как увидел, что к атласной закладке-ляссе был привязан маленький ключ. У меня не было сомнений, что этот ключ подходил к отцовскому чемодану, но убедиться в этом не было возможности. Прежде у меня был чемодан, но не было ключа. Теперь у меня был ключ, но не было чемодана. Я вспомнил, что оставил чемодан в кладовке книжного магазина, который теперь был выставлен на продажу.
Глава 2. Уголь и чернила
Когда я немного оправился от утраты, Хелена предложила мне поработать в офисе угольной компании, чтобы я мог отвлечься, так как потерял работу в книжном магазине, а одинокое заточение в комнате не способствовало моему исцелению. Я должен был заступить на должность ассистента Джона Нельсона, и тот пытался ввести меня в курс дела, объясняя, в чем состояла работа моего отца. Джон рассказал мне о налаживании отношений с профсоюзами, судебных исках, касающихся экологического следа компании, кризисном управлении во время аварий на шахтах, переговорах с крупными клиентами, планировании бюджета и прочих вопросах.
Я, в сущности, не был так глуп, чтобы не понимать ценности угля и значимости угольной компании для жизни города, но просто не разделял восторга Джона. Я понимал, что есть такие жизненно важные вещи, как топливо, металлы, продукты питания, чистая вода. Есть шахтеры, электрики, сотрудники пищевых фабрик, металлургических заводов, изобретатели, ученые, медики. Есть земледельцы, вспахивающие поля и взращивающие урожай, который попадает к нам на стол. Скотоводы, чьими трудами мы сыты. Строители, возводящие жилые дома, больницы, мосты, заводы и церкви. Водопроводчики, благодаря которым вода поступает к нам в жилища. Инженеры, проектирующие системы отопления или конвейерные ленты. Есть машинисты поездов и водители грузовиков, занимающиеся транспортировкой сырья и продуктов. Все эти отрасли и все эти люди делают нашу жизнь возможной, но это не то, что делает ее стоящей того, чтобы ее поддерживать. Все это – основа выживания, но мы живем не для этого.
Мы живем ради искусства, ради любви, ради поисков смысла. Мы живем ради историй, рассказанных у костра; ради созерцания звезд в ночном небе, держась за руки с любимыми; ради танцев под медную песню саксофона; ради кинокартин, от которых наворачиваются слезы; ради книг, способных увлечь нас от повседневных забот в другой мир; ради разговоров по душам; ради живописи, открывающей нам душу автора и позволяющей увидеть мир его глазами; ради младенцев, пахнущих грудным молоком и смеха детей, играющих на зеленой лужайке; ради бесед о Боге, – не важно, есть Он или нет – бесед, облагораживающих сердца.
Для этого существует другая категория тружеников – не слуги «дела», а слуги «духа». Существуем мы: писатели, поэты, драматурги, кинорежиссеры, актеры, композиторы, музыканты и певцы, хореографы и танцоры, живописцы, скульпторы, редакторы и критики, педагоги и священники, филологи и философы, но последние двое – почти одно и то же, ведь, как считал Сократ: «кто знает имена, тот знает и вещи»2. Наши труды не наполнят ни один пустой желудок, не увлажнят потрескавшиеся от жажды губы, не принесут облегчения больному телу, не согреют ни одного прозябающего. Но они утолят духовный голод, жажду знаний, исцелят больной разум, принесут чувство причастности, тепло душевной близости, успокоят сумбур мыслей.
2Платон, диалог «Кратил»
Для меня искренне не было ничего важнее литературы; ничто не влекло мое сердце так, как писательство. Блез Паскаль писал, что главная задача человека – размышлять. Сенека увещевал не упражняться в силе рук или быстроте ног, не быть слишком озабоченным своей наружностью, ведь во всем этом мы уступаем скоту и диким зверям. Он призывал человека оставить соперничество с неразумными, бессловесными тварями в том, в чем мы неизбежно им проиграем, и направить свои усилия на единственное, в чем мы превосходим их, – на совершенствование разума. Именно этим писатель и занимается. Он выполняет главную задачу человечества – он размышляет: для себя и для каждого, кто впоследствии прочтет его труды.
Мне одновременно казалось, что я самый бесполезный человек на свете, и в то же время, что моя деятельность важнее любой другой. Я часто чувствовал себя бездельником, а затем вспоминал слова мистера Олдриджа о том, что «философ никогда не бывает более деятелен, чем в минуты размышления». Я осознал, что писатель не бывает более полезен человечеству, чем в часы, когда он пишет.
Я добирался на работу в компанию на отцовском велосипеде и каждое утро проезжал мимо книжной лавки. Дверь была заперта и опечатана. Я заглядывал сквозь стекло витрины в пустой торговый зал, на стеллажи, где моими стараниями были упорядочены книги, и с сожалением думал о том, что моя работа была проделана напрасно. Табличка «FOR SALE» насмешливо намекала на бессмысленность моих трудов. Я со скорбью вспоминал наши беседы с мистером Олдриджем. Речь мистера Олдриджа всегда была простой, безыскусной, сдержанной и размеренной. Одно слово у него плавно перетекало в другое и каждое было осмысленным, отрезвляющим или полезным для моего нравственного становления. Я же доверял мистеру Олдриджу почти все свои мысли и говорил так напористо, стремительно и многословно, что каждый раз старику приходилось усмирять мой пыл. Он причитал: «Ну и зарядил ты мне по ушам, мальчик» и предостерегал меня: «Мысль твоя, Томас, несется без удержу, не успеешь придержать ее и она приведет тебя к обрыву, коли будешь извергать слова с такой скоростью». Он любил отчитывать меня. Он воспитывал меня. Я вспомнил, как однажды отчитал его сам, за то, что тот ел свою ячменную похлебку в торговом зале. Я тут же почувствовал себя таким виноватым, глупым и ничтожным мальчишкой! От этих воспоминаний глаза застелила мокрая пелена слез.
Я пытался вникнуть в деятельность компании, посмотреть на все глазами отца. Но, насколько я чувствовал себя естественно в книжной лавке, настолько же неуместно – в угольной компании. Обстановка в офисе казалась чуждой и даже несколько сюрреалистичной. После тишины книжного магазина, нарушаемой только шелестом страниц, перелистываемых Мэри, меня раздражали гудение вентиляции, щелчки счетных машин, стук пишущих машинок, постоянный звон телефонов и приглушенная, но повсеместная болтовня. Кабинет отца находился обособленно, но я часто выходил в общий зал. Сотрудники – машинистки, клерки по документообороту, операторы счетных машин, финансовые аналитики, юрисконсульты, инженеры-проектировщики шахтного оборудования и другие – сидели в своих кабинах, огороженных друг от друга перегородками из матового стекла. В помещении стоял запах сигарет, воздух был серым от табачного дыма. Курили как мужчины, так и женщины, как в офисных коридорах, так и в залах совещаний.
В конце рабочей недели проводилось плановое собрание. Один из мужчин, с уставшим лицом и угольной пылью на ботинках, который выполнял обязанности наблюдателя за безопасностью на шахтах, будничным голосом заметил, что производственная смертность находится в пределах допустимого. После совещания, я покинул офис, и решил больше не возвращаться. Я не презирал этих людей и их работу, напротив, понял, каким важным делом они заняты. Но я был посторонним. Это был отлично отлаженный механизм, а я был в нем лишней деталью. Уйти оттуда было самым честным жестом. Я хотел оставаться честным перед собой, своими ценностями и перед этими людьми, чьей страсти я не разделял.