Кристина Миляева – Тени старого маяка (страница 1)
Кристина Миляева
Тени старого маяка
Глава 1. Седогорск и первый шёпот
«Говорят, у каждого места есть своя душа. У одних – светлая и приветливая, у других – серая и молчаливая. А у некоторых… у некоторых душа – это шёпот в стенах и тень, которая смотрит на тебя из угла». – Из блога «Дело о ежедневных тайн».
Поезд, утомлённый долгой дорогой, с глухим стоном уполз в сырую, непроглядную дымку, оставив нас с мамой на крошечном, забытом богом и людьми перроне. Казалось, мы сошли не на станцию, а на самую окраину мира, застрявшую где-то между серым, низко нависшим небом и сырой, пропитанной солёными испарениями землёй. Воздух был густым и тяжёлым, он пах не просто солёным ветром и водорослями, а чем-то неуловимо старым, затхлым, как страницы книги, которую не открывали сто лет. Таким мог бы пахнуть конец света. Или его начало, что в моём случае, как я тогда думала, было одно и то же.
– Ну, вот мы и дома, Алёнка, – мама попыталась вдохнуть в свой голос бодрости, но получилась лишь усталая, натянутая улыбка. Её пальцы с такой силой сжимали ручку чемодана, что суставы побелели. Казалось, этот чемодан был последним якорем, удерживающим её от побега обратно, в шумный, привычный город, к папе, к нашей старой, разбитой жизни.
Я лишь кивнула, сглотнув комок обиды и горькой несправедливости, застрявший в горле ещё три недели назад, когда она объявила о переезде. «Нужно начать всё с чистого листа, дочка». Чистый лист оказался покосившимся забором, заросшим колючим бурьяном, и унылыми, будто присмиревшими домиками, которые смотрели на нас слепыми, зашторенными окнами с молчаливым, недобрым любопытством.
Седогорск. Название звучало поэтично, обещая что-то величественное, гордое, возвышающееся над морем. На деле – это была всего лишь горстка кривых улочек, беспомощно сбегавших к свинцово-серой, неподвижной воде. Повсюду висели рыбацкие сети, развешанные для просушки, словно гигантские, липкие паутины, готовые опутать любого неосторожного путника. А местные жители, редкие, как чайки на скале, смотрели на нас, новых обитателей старого дома Милославских, тяжёлыми, испытующими взглядами. Их лица, обветренные и замкнутые, казались вытесанными из того же грубого камня, что и волнорез. Чужаки. Так мы и будто ходить по этому городу с невидимой, но оттого не менее тяжёлой табличкой на лбу.
Дом наш, вернее, его остов, находился на самом краю посёлка, у подножия невысокого, но крутого и голого обрыва. Деревянный, почерневший от времени и вечной влаги, он встретил нас тихим, но настойчивым скрипом каждого своего сучка, словно ворча на незваных гостей. Внутри пахло пылью, воском и увядающими яблоками – последние мама с отчаянной решимостью разложила по комнатам, пытаясь согреть мрачное пространство хоть каким-то подобием уюта.
Пока она разбирала вещи, я сбежала. Мне отчаянно нужно было дышать, нужно было осмотреть мои новые, как выражаются в детективных романах, «владения». Я побрела по единственной центральной улице, мимо замызганного магазина «Рыболов-спортсмен» с потрёпанными витринами, мимо почты с облупившейся краской и кафе «Волна», где за столиком у окна сидел один-единственный посетитель, неподвижный, как памятник самому себе, и смотрел в свою пустую кружку.
Но всё моё внимание, как магнит, притягивал маяк. Он стоял на далёком, одиноком мысу, высокий, тощий и гордый, пронзающий брюхо низкого неба. Белая краска на нём давно облупилась, обнажив серый, пропитанный солью и временем камень. Он был явно заброшен, но в нём чувствовалась странная, почти гипнотическая сила. Он был как пуповина, связывающая этот сонный, забытый мирок с чем-то другим – большим, холодным и безразличным.
Не в силах противостоять любопытству, я свернула на узкую, размытую тропинку, ведущую к старому, полуразрушенному пирсу. Там, среди выброшенных штормом коряг, похожих на кости гигантских животных, и обрывков сетей, стоял парень. Лет семнадцати, в потрёпанной ветрами куртке, с угрюмым, сосредоточенным лицом. Он что-то яростно чинил в перевёрнутой вверх дном лодке, и его движения были резкими, точными и полными скрытой злобы.
– Привет, – сказала я, неуверенно подходя ближе. – Я Алёна. Мы вчера переехали.
Он медленно поднял на меня взгляд. Глаза у него были цвета морской воды перед самым штормом – холодные, зелёно-серые, бездонные.
– Я знаю, – бросил он коротко и снова уткнулся в мотор, давая понять, что разговор окончен.
Но моё любопытство, мой главный порок и двигатель, всегда перевешивало здравый смысл и чувство самосохранения.
– А это что, маяк ещё работает? – спросила я, указывая подбородком на величественный силуэт вдали.
Парень фыркнул, не глядя на меня.
– Нет. И слава богу.
– Почему слава богу? Он же, наверное, красивый был, когда горел.
Он отложил гаечный ключ с таким звоном, что я вздрогнула, выпрямился во весь свой рост и посмотрел на меня уже без раздражения, а с какой-то странной, настороженной усталостью, будто видел перед собой не человека, а очередную проблему.
– Здесь не любят чужаков. И не зря. Лучше тебе, новенькая, не соваться туда, куда не следует. Особенно к маяку. Там… неспокойно.
– Что, привидения? – я фыркнула, пытаясь скрыть внезапно пробежавший по спине ледяной холодок. Я обожала привидения. В книгах.
– Хуже, – коротко и обречённо сказал он, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, глубокая серьёзность, что всё моё легкомыслие мгновенно испарилось, уступив место тревоге. – Меня Артём зовут. И если ты хочешь спокойно здесь жить, займись чем-нибудь полезным. Вышивай крестиком. Или вяжи. Забудь про маяк.
С этими словами он развернулся и пошёл прочь от пирса тяжёлой, уверенной походкой, оставив меня одну с лодкой, мотором, гудящим в ушах, и внезапно нахлынувшей, давящей тишиной, нарушаемой лишь монотонным плеском волн о камни.
Вечером, устроившись на своей новой, скрипучей кровати под запотевшим от сырости окном, я открыла ноутбук. Мой блог «Дело о ежедневных тайнах» встречал меня укоризненной пустотой. Три подписчика, и те, кажется, боты. Я написала: «День первый в Седогорске. Местные угрюмы, природа живописна в своём унынии. Обнаружен объект повышенной крипто-исторической ценности – заброшенный маяк. Местный житель, условно именуемый «Угрюмым Рыбаком», предупредил о неспокойной обстановке вокруг объекта. Возможно, скрывает что-то. Расследование начинается. Ваша Нэнси Дрю с берега серого моря».
Я выключила свет. Комната мгновенно погрузилась в густую, почти осязаемую тьму, нарушаемую только бледным, больным светом луны, с трудом пробивавшимся сквозь запылённое стекло. Я лежала и слушала непривычную симфонию звуков: навязчивый скрип половиц, завывание ветра в щелях, похожее на чей-то плач, далёкий, печальный гудок какого-то судна. И ещё что-то… что-то под этими звуками, на самой их грани.
Я замерла, вслушиваясь, затаив дыхание. Сначала мне показалось, что это шуршание мыши за старой обшивкой стены. Но нет. Это был шёпот. Очень тихий, едва различимый, словно кто-то шептал прямо в ухо, но из самого дальнего, тёмного угла комнаты. Он был без слов, нечленораздельный, состоял из одних лишь свистящих и шипящих звуков, похожих на шелест сухих листьев под ногами невидимого гостя или на то, как вода медленно стекает по камням в глубокой пещере. Он был ледяным, пронизывающим. От него по коже побежали мурашки, и волосы на затылке зашевелились.
Я резко села на кровати, впиваясь взглядом в тот угол, откуда, как мне почудилось, доносился звук. Там громоздилась груда ещё не распакованных коробок, и тени от них складывались в причудливые, неясные, пугающие формы. Одна из теней – высокая, неестественно вытянутая и тонкая – показалась мне слишком густой. Чёрной-чёрной, как клочок самой настоящей ночи, упавший в комнату и затаившийся там.
– Мама? – тихо, почти беззвучно, позвала я, и мой голос прозвучал неуверенно и жалко.
Шёпот прекратился так же внезапно, как и начался. Тень не двигалась. В доме воцарилась мёртвая, гробовая тишина. Даже ветер за окном будто затаился, прислушиваясь.
Я с силой тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Усталость. Стресс от переезда. Перегруженное впечатлениями воображение, разыгравшееся на почве зловещих слов Артёма. Да, конечно, так и есть. Я глубоко, прерывисто вздохнула, легла обратно и натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моему телу.
Но прежде чем я закрыла глаза, мне показалось, что та, густая, чёрная тень в углу, дрогнула. Словно сделав тихий, размеренный вдох. И в самой глубине её, на мгновение, мелькнул бледный, размытый отсвет, похожий на глаз.
Утром, под ярким, но не тёплым солнцем, я твёрдо решила, что мне всё померещилось. Но зёрнышко тревоги, крошечное и чёрное, упало в плодородную почву моего любопытства. И я знала – оно уже пустило первые, ядовитые ростки. Расследование начиналось по-настоящему.
Глава 2. Исчезнувшая мелодия
Солнечный луч, бледный и водянистый, пробился сквозь запылённое стекло и упёрся мне прямо в веко. Я заворчала, перевернулась на другой бок, но сон уже отступил, оставив после себя лишь осадок ночной тревоги. Тот шёпот из угла… Он привиделся. Обязательно привиделся. Мозг, перегруженный новыми впечатлениями, решил поразвлечься за мой счёт. Я твёрдо решила не придавать этому значения.