Кристина Майер – Не буду второй - Кристина Майер (страница 26)

Я слышу тихие медленные шаги Самиры. Она останавливается в коридоре, боится входить. Мое сердце меняет ритм. Несмотря на раздирающую ярость, я чувствую, как моя душа наполняется нежностью.

Слышу, как она делает глоток воздуха, а потом входит в кабинет. Смелая девочка. Борясь со страхом, она открыто выступает против матери. Чтобы Ирада не кинулась на нее, загораживаю Самиру собой. Только дай мне повод выставить тебя за дверь…

Не добившись своего, Ирада с угрозами покидает наконец-то мой дом. Следом уходит полицейский. Фахир с неодобрением смотрит на лицо Самиры. Отек немного спал, но стал заметен синяк.

— Можешь возвращаться к себе, — тихо обращаюсь к девушке. Попрощавшись, она уходит, оставляет нас одних. Зная любовь тетушки к подслушиванию, закрываю дверь кабинета. Фахир не спешит прощаться, значит, хочет о чем-о поговорить.

— Девушку нельзя возвращать в семью, — строго смотрит на меня, ждет, что я с ним соглашусь.

— Я и не собирался.

— Но какие у тебя на нее планы, Ислам? — прищурив глаза.

— Я женюсь на ней….

Глава 34

Самира

Привалившись спиной к колонне, я пыталась отдышаться. Никто не знает, как тяжело мне далось противостояние с матерью. Непросто перечеркнуть всю свою прошлую жизнь, в одно мгновение отказаться от семьи. Я будто отрезала значимую часть себя. Теперь я по-настоящему одна....

Утирая тихие слезы, старалась не всхлипывать. Какая бы Ирада ни была, она моя мама…

— Иди в свою комнату, приляг, — появляется неожиданно Данира, словно джинн из бутылки. Стесняясь своих слез, отворачиваюсь от тети Ислама, но разве от этой разведчицы спрячешься? — Идем, провожу тебя, — в её строгом голосе слышится забота.

— Все хорошо, я дойду, — отлепившись от колонны, иду в восточное крыло. Данира тихонько следует за мной. Захожу в комнату, она следом. Не могу же я закрыть дверь перед её носом.

— Сейчас девочки принесут тебе успокаивающий чай, — сообщает мне, усаживаясь на диван.

Видимо, не дадут мне попереживать в одиночестве. Старушка вместо того, чтобы пойти подслушать, о чем говорит ее племянник с представителями диаспоры, решила составить мне компанию.

— Присаживайся, — стучит ладонью по обивке дивана возле себя. Отказаться не получится, ведь этим я могу обидеть Даниру. Она искренне пытается обо мне позаботиться.

— Спасибо, — произношу негромко, присаживаясь рядом с ней. Благодарю старушку за поддержку. Несмотря на настороженное ко мне отношение, она, не задумываясь, бросилась на мою защиту.

— Сейчас тебе тяжело, — произносит она. — Поверь, Самира, я понимаю тебя, как никто другой, — сообщает она доверительным тоном. — Много лет назад моя семья отказалась от меня, — поглаживая меня по коленке, углубляется в воспоминания. — Я влюбилась в парня, который был много ниже нашей семьи. Мои родные никогда бы не дали согласие на брак с ним. Он предлагал мне сбежать с ним, но я знала, что нас найдут раньше, чем автобус отъедет от остановки. В то время не было таких возможностей, какие есть сейчас. Я долго думала, как мне поступить, что сделать, чтобы остаться с любимым. В голове влюбленной семнадцатилетней девчонки ничего хорошего не могло родиться. Я решила опозорить себя, чтобы никто другой не смог взять меня в жены, тогда родителям пришлось бы отдать меня за любимого, — Данира замолкает, а я, замерев в ожидании продолжения, молча умоляю ее не останавливаться. Не знаю, как у нее это получилось, но о своих переживаниях я на время позабыла. — Я надела брюки брата, распустила волосы, забралась на лошадь и проскакала по селу, — грустно улыбаясь, качает головой. Я думала, что она сделала что-то более осуждающее. Хотя в то время выйти со двора в брюках… да что там со двора, даже из спальни нельзя было показаться в неподобающей одежде. В некоторых семьях до сих пор осуждают нетрадиционную одежду, а пятьдесят лет назад… — Брат у меня был высокий и худой, а я много его ниже, с пышными бедрами и большой грудью, — продолжая рассказ, Данира сбивает меня с мысли. — Брюки и рубашка на мне едва застегнулись. Когда я прискакала обратно, на рубашке не хватало двух пуговиц… — в ее голосе нет гордости, она скорее сожалеет о том своем поступке. Представляю, какой это был позор в то время. — Отец единственный раз поднял на меня руку, он был так разочарован, что не смог сдержаться, дал мне пощечину. В тот момент я увидела в его глазах такую боль, что не могу забыть до сих пор… — Данира надолго замолкает, а мне так хочется узнать, чем же закончилась эта история.

— Вы вышли замуж за своего любимого? — своим вопросом хочу подтолкнуть ее к продолжению.

— Хм, — пренебрежительно хмыкнув. — Мой любимый оказался обычным трусом, для которого мнение семьи и соседей оказалось важнее меня. Он даже слушать не стал, когда несколько часов спустя я прибежала к его дому. Сказал, что не женится на девушке, о которой судачит вся деревня. Тогда я спросила его: а если бы я сбежала с тобой, как ты меня просил, обо мне не судачили бы соседи? Ему нечего было ответить, а я поняла, что, сбежав с ним, я опозорила бы только себя, ведь с мужчины спроса нет.

— Как вы это пережили? — спрашиваю старушку.

— Тяжело пережила. Тяжело, — грустно. — У отца случился сердечный приступ. Мне запретили показываться ему на глаза. Как только папе стало лучше, меня отправили в горное село к двоюродной тетке, у которой было шестнадцать детей и никаких условий для жизни. Воду носили из реки, обед готовили на огне. Я вставала до рассвета, чтобы подоить коров. Стирала руки в кровь, перестирывая одежду для всей семьи. Ко мне неплохо относились родственники, но я каждую ночь рыдала в подушку, потому что безумно скучала по своим родителям. Наши с тобой судьбы нельзя сравнивать, Самира. Ты ушла из дома, потому что твоя семья уготовила для тебя участь рабыни, а я стала рабыней, потому что была глупой девчонкой. Отец никогда не отдал бы меня замуж за недостойного человека, которым оказался мой избранник. Дело было не в его материальном положении, а в том, что он был нехорошим человеком.

— Вы помирились со своими родными? — тихонько спросила я.

— Спустя много лет. Устав от жизни в семье тетки, я согласилась выйти замуж за вдовца с двумя детьми. Тогда мне казалось, что ухаживать за двумя много проще, чем за шестнадцатью. Дети моего мужа приняли мое появление в штыки. Своих детей мне Аллах не дал. Жизнь в горах сложная, женщины там работали наравне с мужчинами. Я не смогла доходить до конца ни одну беременность, потому что не была такой крепкой и сильной, как местные девушки. Мой муж стал поднимать на меня руку, обвинял в том, что я не могу дать ему ещё сыновей. Моя жизнь была сложной и безрадостной. А потом приехал мой повзрослевший, давно женившийся брат и забрал меня в свою семью. Спустя много лет я узнала, что тетка, которой я помогала по хозяйству, написала письмо отцу и рассказала, как я живу. Тогда отец послал за мной, приказав брату забрать меня любой ценой. С папой я встретилась незадолго до его смерти. Он жалел, что повел себя так строго. А я давно простила его. Не мог старейшина поступить по-другому, ведь на него равнялись другие семьи. Он выбрал для меня самое мягкое наказание, какое можно было придумать в то время. Мы оба жалели о потраченных годах, папа — о наказании, я — о своем поступке, — рассказывала тихим голосом Данира. Я знаю, что она опустила много подробностей, чтобы сделать историю не такой тяжелой, какой она являлась на самом деле.

В каждой семье есть свои трудности, свои горести, свои радости. Для чего Данира рассказала мне свою историю? Если подумать, она абсолютно не похожа на мою…

— Когда-нибудь твоя мать придет к тебе и попросит прощения, — будто прочитав мои мысли, сказала старушка. — Ты найди в себе силы простить её, — добавила она. — Если бы я не простила отца, а он не простил меня, каждый из нас ушел бы в тот мир с тяжелым сердцем.

Наверное, только прожив долгую жизнь и обзаведясь собственным опытом, можно давать советы. Данира рассказала мне свою историю не для того, чтобы я когда-нибудь простила мать, а для того, чтобы в данный момент своей жизни я не держала на нее зла, и чтобы мою душу не отравляла обида…

Когда Данира ушла, я долго думала обо всем. Мне не хотелось плакать, я не чувствовала ненависти. Ее рассказ подействовал на меня терапевтически. Конечно, я не забыла поведения мамы, но оно не причиняло мне такой боли, как в первые минуты, когда я вышла из кабинета Ислама.

После того, как дом Караева покинули все гости, он сам куда-то уехал. От ужина я отказалась, но Данира лично пришла за мной, уговорила немного поесть. Старушка неважно себя чувствовала, поэтому отправилась спать пораньше. Приняв душ, я тоже собиралась ложиться. Тут раздался стук в дверь. Накинув поверх пеньюара халат, я поспешила открыть дверь, в которую опять настойчиво стучали.

— Ты собралась спать? — сведя брови на переносице, Ислам посмотрел на время.

— Нет, — почему-то ответила неправду.

— Ладно, прогулку на конюшню перенесем на другой день, — будто понял, что я солгала. Ислам развернулся, собираясь уходить, а я схватила его за руку, чтобы остановить. Как я могла забыть о лошадях!