Кристина Энрикез – Великий разлом (страница 12)
Люсиль резко обернулась, окинув взглядом помещение. У нее возникла мысль, что Ада, хоть и была уже не маленькой, решила поиграть с ней в прятки и сейчас выйдет из-за буфета или из-за двери, довольно ухмыляясь. Люсиль осматривалась не меньше десяти секунд, а затем с тяжелым чувством подошла к входной двери, открыла ее и вышла в пижаме на крыльцо. Она опустила взгляд на землю, но земля была такой сухой, что следов на ней не оставалось. На другой стороне улицы все было таким же, как всегда: дом Пеннингтонов с тем же трехногим горшком на крыльце, дом Каллендеров с рядом вишневых деревьев. Все то же самое. Тяжелое чувство сменилось страхом. Когда Люсиль вернулась в дом, мысли ее заметались, страх перерос в панику, и она заметила, что пропала стоявшая в углу пара черных ботинок. Ботинки эти принес несколько месяцев назад Уиллоуби, и Люсиль, приняв его очередной подарок, поставила их на пол и с тех пор не трогала. Теперь же, увидев, что их там нет, Люсиль поняла, что Ада не шутит. Ее порывистая, своевольная дочь на самом деле подалась одна в Панаму.
И вот Люсиль занесла карандаш над бумагой. Что она должна была сказать? Что она сердится? Что ее снедает страшная тревога? Что в каком-то труднообъяснимом смысле она все понимает? Люсиль держала карандаш в воздухе. Ей хотелось написать что-то загодя, чтобы, как только от Ады придет весточка,
Столько всего нужно было сказать, и непонятно, с чего начать. Люсиль сидела под лампой и пыталась выводить буквы, но правописание всегда давалось ей с трудом, и ей казалось, что ее письмо никуда не годится.
6
Утолив голод и облегчив мошну, Ада шла по главной улице Империи. Одной маммеей она не наелась, но это было уже что-то, и Аде казалось, что она в жизни не ела ничего вкуснее, не считая разве что маминого черного пирога, который та пекла раз в год на Рождество, и Ада с нетерпением ждала его все триста шестьдесят четыре дня. Спелая маммея, учитывая, какой голод мучил Аду, была на втором месте.
Пока Ада шла по улице, она успела пожалеть, что выбросила косточку, а не положила в карман, чтобы можно было снова пососать ее. Может, там еще остался вкус, какая-нибудь малость, которую она не распробовала. Ее тянуло вернуться и поискать косточку или купить вторую маммею, но она не стала этого делать. Ее желудок успокоился, по крайней мере пока, поэтому она шла дальше.
Судя по солнцу, было около полудня. Жара в Панаме, как показалось Аде, не уступала жаре на Барбадосе, но воздух был более влажным и таким плотным, что она бы не удивилась, если бы, сжав пальцы, ухватила его, как грязь. Но даже в таком слякотном воздухе улица была не менее оживленной, чем в Бриджтауне. По дороге цокали экипажи, запряженные лошадьми, и лязгали телеги, запряженные мулами, которых вели под уздцы мужчины. Женщины шли, неся корзины – за спиной, на голове или на боку. На углах улиц разговаривали хорошо одетые люди. Все здания выглядели чистыми и новенькими.
Еще до того, как уйти из дома, Ада слышала, что самая распространенная работа для женщин в Панаме – это стирка. Стирку она не любила, но сказала себе, что не будет привередничать. Если не получится устроиться никем, кроме прачки, она станет прачкой. Дома в день стирки мама отправляла Миллисент и Аду к тазу за домом, чтобы они отстирали свои платья. Миллисент стирала добросовестно, оттирая весь подол и воротник, вымывая грязь, въевшуюся за прошедшие дни, тогда как Ада обычно просто окунала платье в воду и смотрела, как пойманный воздух раздувает пузырями ткань, а потом разок кружила платье по тазу и вынимала, объявляя, что она – всё. Миллисент иной раз качала головой и говорила, чтобы Ада опустила платье обратно. После чего оставляла свое и принималась за платье сестры. Окунув его в воду, она начинала, закусив губу, тереть большим пальцем места между пуговицами. Она делала это с любовью, и Ада не возражала. Она всегда позволяла Миллисент позаботиться о себе. А теперь хотела сама позаботиться о сестре.
Когда Миллисент только заболела, никто не встревожился. Заложенный нос требовал чая и хорошего сна, не более того. Но постепенно Миллисент становилось все хуже. Через несколько дней у нее появился кашель, влажный и хриплый, и она так ослабла, что не могла даже встать с постели. Миссис Пеннингтон и миссис Каллендер, жившие через дорогу, и даже миссис Уимпл, которая жила подальше к западу, приходили к ним, спрашивая, не могут ли они помочь. Они приносили чаи, заваренные по своим рецептам, но ни один чай – ни с шалфеем, ни с лимонной травой, ни с лавровым листом – не давал, судя по всему, никаких результатов. Миссис Уимпл предложила позвать знакомого знахаря, но Люсиль не верила в такие вещи и прямо сказала об этом. Миссис Уимпл покачала головой и сказала, что Люсиль «не мудрее морской воды», – Ада нередко слышала эти слова в адрес мамы, имевшей склонность не оправдывать чужих ожиданий своим поведением, одеждой или образом жизни. По мнению Ады, эти слова выражали одну черту в мамином характере, которую она любила в ней больше всего, – свободомыслие. В какой-то момент миссис Каллендер, чьи дети уже выросли, заглянула в спальню, посмотреть на Миллисент, а выйдя, мягко положила руку на плечо Люсиль и сказала: «Вам срочно нужен врач». И Ада увидела, как мама согласно кивнула, словно миссис Каллендер высказала то, что она и так уже знала.
Врач прибыл к ним только через неделю. Это был белый врач из города, бравший по десять шиллингов за осмотр на дому, помимо оплаты проезда. Одетый в элегантный костюм с галстуком, он вошел в спальню с ученым видом и быстро провел осмотр. Годом ранее на Барбадосе была вспышка брюшного тифа, затронувшая более пятисот душ. Четыре года назад по острову прокатилась эпидемия оспы. Казалось, что-то такое вечно носилось в воздухе. Ада с мамой сидели в спальне как на иголках и ждали, что скажет врач. Миллисент лежала на боку, согнувшись калачиком, и выглядела неважно.
Закончив осмотр, врач повернулся к ним и спросил:
– Давно этот кашель?
– Две недели, – ответила мама.
Врач кивнул, словно ожидал это услышать.
– У нее развилась пневмония, – сообщил он. – Не могу сказать, каким образом.
– Пневмония?
– Хорошая новость в том, что она выжила. Самая тяжелая инфекционная стадия уже прошла. Плохая новость в том, что у нее, боюсь, скопилась жидкость в легких. Это нельзя так оставлять. Процент смертности в таких случаях довольно высок. – Люсиль ахнула, но врач продолжил: – Ей требуется операция. Это называется резекция ребер, чтобы удалить лишнюю жидкость.
– Операция? Когда?
– Ее состояние, вероятно, будет стабильным ближайшие недели. Но чем дольше будет скапливаться жидкость, тем хуже ей будет. В конечном счете это вызовет защемление легкого, что почти наверняка приведет к коллапсу.
Врач встал, давая понять, что сказал все, что считал нужным.
– А сейчас вы не можете это сделать? – спросила Люсиль, вскакивая вслед за врачом.
– Операцию?
– Да. Я бы сразу вам заплатила.
– Стоимость данной операции составляет пятнадцать фунтов.
Ада увидела, как вытянулось лицо мамы при этих словах.
– Вы, разумеется, можете отвезти ее в общую больницу. Поскольку она уже не заразна, ее, скорее всего, примут.
– Но вы можете сами это сделать?
– Да, но…
– Тогда я бы предпочла, чтобы вы сделали это здесь.
– За последние годы в больнице провели множество улучшений. Там совершенно безопасно.
Но Ада знала, что мама не доверяла больнице, так же как не доверяла банку и любому другому учреждению, кроме школы и церкви. Для нее больница, переполненная хворыми, была просто-напросто местом, куда люди отправлялись умирать.
– Пятнадцать фунтов? – переспросила мама.
– Да. И оплата проезда, разумеется.
После того как врач ушел, Ада присела у кровати Миллисент и стала мягко гладить ее по спине. Она думала, что сестра заснула, но через несколько минут Миллисент прошептала:
– Я боюсь.
Ада стала гладить ее медленней.
– Не бойся, – успокоила она.
– Она идет за мной.
Ада без пояснений поняла, что имела в виду Миллисент. И сжала ей руку.
– Она еще далеко, – с трудом сглотнула Ада. И сказала мягко: – Она еще долго к тебе не придет.
Миллисент ничего не ответила, и, поскольку Ада все равно стояла на коленях, она начала молиться про себя. Но в середине молитвы услышала странный сдавленный звук через открытое окно. Мама, проводив врача до экипажа, не вернулась в дом и теперь, как догадалась Ада, стояла за домом, думая, что ее никто не слышит, и плакала. За все свои шестнадцать лет Ада ни разу не слышала, чтобы мама плакала, но теперь, стоя на коленях, не сомневалась, что слух ее не подводит.
Следующим же утром Ада собрала свои вещи и поднялась на корабль.
Ада шла по улице, высматривая в витринах объявления о найме, и увидела посреди дороги людей, сбившихся в кучу точно пчелы, оживленно обсуждая что-то и показывая на землю. Если бы с ней была Миллисент, она бы потянула Аду за локоть, побуждая не задерживаться и не совать нос туда, куда не просят, но Миллисент всегда старалась держаться подальше от неприятностей, тогда как Ада, по словам мамы, была полной противоположностью. «Вечно тебя тянет куда-то», – часто говорила мама.