Кристианна Брэнд – Лондонский туман (страница 27)

— Вы забыли, что видели машину подзащитного снаружи дома, когда поехали за полицией?

— Да. И как только вспомнил, сообщил полиции, — сказал Тедвард, который поведал об этом полиции, как только счел это полезным для остальных и ни секундой раньше.

— А когда вы вернулись с полицией...

— Машины там уже не было.

— Значит, за это время доктор Эванс вышел и поставил ее в гараж?

— Полагаю, что да.

— Вы знаете, что мой подзащитный уверенно заявляет, что больше не выходил из дома?

-Да.

— Что он поставил машину в гараж и запер его, прежде чем вошел в дом?

Полицейские свидетели позади Тедварда застыли как вкопанные, в зале суда стало тихо. Тедвард знал, что секунданты мистера Чарлзуэрта готовы бросить полотенце, признав себя побежденными. Ему казалось, что он видит, как мертвая рука Роузи снимает петлю с шеи Томаса и набрасывает на его шею. Тедвард поднял голову и произнес четко и громко:

— Доктор Эванс ошибается. Он не мог этого сделать. Когда я подъехал к дому, то в тумане проскочил чуть дальше входа. Мой автомобиль не могли передвинуть — я оставил его запертым. Он вернулся к своей машине, чтобы поставить ее в гараж, после того как вошел в холл, поэтому на его ботинках была кровь. — Тедвард улыбнулся и обратился к Томасу в нарушение всех судебных правил: — Моя машина стояла прямо поперек входа в твой гараж, старина.

Мертвая рука Роузи затянула петлю.

Глава 15

В итоге на скамье подсудимых в зале номер один Центрального уголовного суда, более известного как Олд-Бей- ли, оказался Тедвард. Судьей был мистер Риветт, обвинителем — сэр Уильям Бейнс, а защитником — мистер Джеймс Дрэгон...

Тедвард стоял у подножия узкой лестницы, ведущей на скамью подсудимых, — сутулый пожилой мужчина в мешковатом костюме. В нем не осталось и следа былой улыбчивости, дружелюбия, юношеской энергии, надежности и силы — только призрачная претензия на прежнюю веселость, производящая жуткое впечатление. «Достойный парень», — говорили два тюремных надзирателя, которые доставили его в суд и должны были сидеть рядом с ним на скамье подсудимых. Они уже начали принимать ставки на осуждение, или оправдание, или, в случае первого, на отложенную казнь, или немедленное приведение приговора в исполнение. Ставкам предстояло колебаться во время процесса, особенно до и после речей обвинителя и защитника и заключительной речи судьи, а более всего между уходом и возвращением присяжных. К последнему дню каждый в тюрьме рассчитывал заработать хотя бы пару сигарет на судьбе Эдвина Роберта Эдвардса, обвиняемого в том, что 23 ноября прошлого года он... и так далее и тому подобное Но пока что он казался двум надзирателям весьма достойным парнем.

Они стояли, держа Тедварда за руки, под таким углом лестницы, чтобы видеть сигнал сверху. Послышались три глухих стука и шарканье нескольких ног.

— Пошли, приятель, — сказал один из надзирателей, дружески подтолкнув Тедварда. Широкие плечи конвоиров почти касались выложенных плитками стен, когда они поднимались по узкой лестнице от площадки, пахнущей пылью и дезинфекцией, где в разные стороны тянулись ряды камер, к скамье подсудимых. Из огромного купола наверху зала суда струился свет на белые стены, дубовые панели, резное дерево и кожу, на море розовых лиц, белых париков, черных мантий... Тедварду казалось, что он попал из общественной уборной в лондонский парк — прошло шесть долгих недель с тех пор, как он последний раз видел лица свободных людей.

После появления судьи все вновь заняли свои места. Мистеру Риветту было значительно больше семидесяти, но он так и не привык к делам об убийстве. Обычные преступники это одно, повторял он своим коллегам, а убийцы — совсем другое. Очень часто они становились ими по воле случая. Каждый раз, когда он подбирал черную квадратную шапочку^{35} и, неся ее скомканной в руке, как женщина носит перчатки, проходил через дверь зала, возвещаемый тремя ударами, в красной мантии и маленьком парике с косичкой на собственных седых волосах, его желудок переворачивался вверх дном. Это требовало наличия разнообразных таблеток в жестяной баночке, именуемой «моей невротической шкатулкой», чье отсутствие на столе клерка рядом с судейским столом могло превратить в убийцу самого мистера Риветта. Подняв голову, он встретил беспокойный взгляд человека на скамье подсудимых и с тоской подумал: «Еще один славный парень!»

Тедвард стоял между двумя конвоирами на высоте пары футов над уровнем остального зала и на одном уровне с помостом напротив, где стояли семь резных деревянных стульев с черными спинками для судьи, а также лорд-мэров, шерифов или олдерменов^{36}, которые могли присутствовать по обязанности или по желанию. Так как это не был первый день судебной сессии, лорд-мэра в зале не наблюдалось, но шериф в старинной синей мантии, отороченной потертым черным мехом, сидел на крайнем стуле, поигрывая висевшей на шее цепочкой из блестящих дисков. Шериф смотрел на довольно непрезентабельную фигуру на скамье подсудимых, тем не менее носившую клеймо, которому он завидовал, и думал: «Надо же — джентльмен!» Ибо сам он таковым не был.

Между двумя джентльменами на помосте и скамье подсудимых находился длинный стол с коричневыми пакетами с вещественными доказательствами, конвертами и папками, за которым сидели полицейские офицеры и эксперты, личный солиситор Тедварда, мистер Грейнджер, а чуть дальше джентльмен, проводящий организаторскую работу для прокурора. Вдоль правой стены тянулись скамьи, расположенные повышающимися рядами. На первой сидели защитник и обвинитель с их помощниками; позади них — барристеры в мантиях и париках, слушающие дело из интереса или ради расширения кругозора, еще дальше — модно одетые женщины, умудрившиеся получить престижные места, рассчитывая попасть в завтрашние газеты. Выше находилась галерея для обычных зрителей. На свидетельском месте справа от судьи стенографист быстро работал авторучкой за своим столиком, а на двух скамьях рядом торжественно восседали двенадцать присяжных, разглядывая человека, которого им, возможно, предстоит обречь на смерть. Некоторые из них были довольны своей важной ролью, а некоторые — только возмущены. Они внезапно получили письма, требующие их присутствия в зале суда, причем в течение двух- трех дней просто ожидая, когда на них падет жребий, позволяющий участвовать в очередном процессе. Конечно, дело об убийстве было более увлекательным, чем те, которые им приходилось выслушивать до сих пор, — мошенничества, подлоги и тому подобное, — хотя и среди них встречались весьма пикантные... Ниже располагались полицейские и судейские чиновники, а еще ниже теснились джентльмены из прессы. Повсюду слышалось шиканье, но хотя все старались соблюдать тишину, зал был сконструирован и обставлен таким образом, чтобы сделать это как можно более трудным.

На узких скамейках у холодных стен лестничной площадки второго этажа часами сидели Томас, Матильда, старая миссис Эванс и Мелисса, с неохотой ожидая вызова в качестве свидетелей обвинения и пытаясь убедить себя, что это не кошмарный сон, что Рауль Верне и Роузи мертвы и что они находятся на процессе, где обвиняемым в убийстве является их ближайший друг. Люди, поднимающиеся по широкой каменной лестнице, бросали на них взгляды, интересуясь, кто они такие.

В зале номер один судебный клерк встал и что-то пробормотал. Если бы кто-нибудь мог его слышать, то узнал бы, что Эдвин Роберт Эдвардс обвиняется в убийстве Рауля Венсана Жоржа Мари Верне на Мейда-Вейл в Лондоне 23 ноября прошлого года. Возвысив голос, клерк добавил:

— Итак, Эдвин Роберт Эдвардс, виновны вы или невиновны?

Тедвард уже прошел через это в магистратском суде, но там его дело всего лишь передали в уголовный суд, а здесь решался вопрос жизни и смерти.

— Невиновен, — ответил Тедвард не своим голосом. Конвоиры взяли его за руки и снова усадили на деревянный стул. Сидя там с едва возвышающимися над барьером скамьи подсудимых головой и плечами, он чувствовал, что теряет последние остатки достоинства. Однако нельзя же стоять столько времени, сколько будет длиться процесс — три дня или еще дольше... Мысли метались в его разгоряченной голове, словно маленькие рыбешки. Через два-три дня он, возможно, узнает, сколько ему осталось жить. Сколько раз ему самому приходилось произносить смертный приговор... Успокаивал ли жертву уютный треск огня в печи его старой приемной? Имели ли значение тщательная подготовка, обещание дружеского участия и помощи до последнего момента? Все же это лучше, думал Тедвард, чем стоять здесь при ярком свете и слушать, что через несколько недель тебя повесят за шею и будут поддерживать в таком состоянии до самой смерти... Он оторвался от мыслей о доме, так как они вызывали видение Роузи, свернувшейся в большом кресле у огня и поглаживающей глянцевую черную шерсть кошки. Теперь белые руки Роузи стали частью кучки серого пепла в резном деревянном ящике, как распорядиться которым, никто толком не знал.

Корону представлял генеральный прокурор сэр Уильям Бейнс, и многие надеялись, что он успешно справится со своей задачей. Сейчас ему предстояло изложить суть дела перед судьей, который и так все о нем знал, и присяжными, которых следовало попросить притворяться, будто они не читали в газетах все подробности, дабы дело предстало для них в виде чистого листа, куда они могли наносить факты и цифры, почерпнутые из показаний свидетелей. Едва дождавшись, пока суд усядется, прокурор встал, подцепил ботинком заднюю сторону скамьи и, слегка раскачиваясь, обратился к судье и присяжным, напомнив последним, что он, как представитель обвинения, должен установить с помощью свидетелей виновность, а не невиновность подсудимого. Обвинение утверждает, что подсудимый Эдвардс ударом по голове убил человека, которого считал соблазнителем любимой им девушки. Корона не обязана доказывать мотив — для присяжных важны доказательства, что подсудимый совершил это преступление, а не почему он его совершил. Но в данном деле мотив абсолютно ясен, и это важно, так как в противном случае присяжные могли бы подумать, что обвиняемого с убитым ничто не связывало. Он не знал этого человека до дня преступления и, возможно, никогда не слышал его имени, но, если принять во внимание мотив, предложенный короной, становится очевидным, что факты говорят в пользу виновности подсудимого. Ибо Рауль Верне в действительности не являлся соблазнителем девушки, и прокурор позднее попытается доказать, что обвиняемый Эдвардс был единственным человеком, который мог предполагать обратное.