Кристианна Брэнд – Лондонский туман (страница 29)

— Он любил вашу сестру?

— Да.

— У вас есть причины полагать, что он был влюблен в нее?

— Да. — Томас посмотрел туда, где сидел Тедвард, и его взгляд говорил: «Что я могу сделать, старина? Они вызвали меня повесткой, и я поклялся говорить правду, а ведь это правда, не так ли?»

Они перешли к сообщению, записанному на бумаге у телефона. Оно было там, когда он пришел домой в тот вечер. Он едва его запомнил — переписал имя и адрес в записную книжку и бросил бумагу в камин. Да, в камине горел огонь. Нет, это не было обычной процедурой, так как сообщения, как правило, записывались в блокноте, а он, естественно, не кидал каждый раз блокнот в огонь. Нет, это сообщение было на листочке бумаге, лежащем на блокноте. Нет, это не слишком необычно — если кто-то принимал сообщение по одному из параллельных аппаратов наверху, он записывал его на первом подвернувшемся клочке бумаги и оставлял его на блокноте. Обвинитель может считать это небрежностью, но мы не живем в ежечасном ожидании предъявления вещественных доказательств на процессе по делу об убийстве... Судья сделал Томасу замечание, и он пробормотал извинение, но выражение его лица говорило: «Тогда скажите, чтобы этот чертов дурак тоже воздержался от комментариев».

Суд слышал от Матильды Эванс, что доктор Эдвардс приходил к ним в дом тем утром. Могла ли записка на клочке бумаге быть написана его почерком?

— Она могла быть написана чьим угодно почерком, — ответил Томас. — Там имелись только адрес и пара слов о диагнозе печатными буквами.

— Является ли обычным писать подобные сообщения печатными буквами?

— Вы не видели почерк моей секретарши, —- сказал Томас.

— Мог доктор Эдвардс знать о привычке вашей секретарши записывать сообщения печатными буквами?

— Мог.

— Он постоянно посещал ваш дом?

-Да.

— Значит, почти наверняка знал это?

— Да, — мрачно повторил Томас, и мысли сэра Уильяма вновь забегали на манер мистера Джингля: «Пришел в дом — услышал, что того человека ожидают с визитом, — принял решение — оставил записку в приемной — молоток — огнестрельное оружие...» Но до молотка и огнестрельного оружия они еще не добрались, поэтому он прекратил «джинглировать» и сосредоточился на задаче добиться от Томаса подтверждения, что Тедвард должен был знать, где лежит молоток и во время его поисков мог наткнуться на оружие. Что касается тумана... Прокурор еще не пришел к выводу, был ли туман необходим для плана Тедварда. Матильда признала, правда нехотя, так как не понимала, к чему может привести этот вопрос, что уже утром имелись признаки густого тумана к вечеру. Он мог заставить остальных подтвердить это, а потом не воспользоваться этими сведениями, если они ему не понадобятся. Томас признал, что утро «выглядело туманным».

Присяжные искренне жалели обвинителя, так как защитник смотрел на него, словно говоря: «Бедняга, неужели ты не можешь придумать ничего получше?» Они сидели двумя терпеливыми рядами по шесть человек, честно пытаясь запомнить каждый ответ на каждый вопрос, абсолютно не понимая, к чему все это ведет, за исключением того, что подсудимый, безусловно, виновен, хотя им не следует принимать решение до самого конца. Ясно одно: мистер Дрэгон отнесся с презрением к вопросам насчет тумана, которыми засыпал доктора обвинитель. «Доктор Эванс, вы не претендуете на звание предсказателя погоды?.. Когда, говорите, вы подумали, что будет туман?.. Значит, вы не могли на это рассчитывать?.. Фактически, вы просто подумали, что это возможно?..»

(«Туман иногда полезен — помог ввести старика Джеймса в заблуждение — он никак не отразился на плане — оставил девушку в машине — закрыл дверь холла — не могла ничего видеть...» Конечно, туман помог на более длительный период устранить с пути Томаса Эванса, но, но ведь преступление было запланировано на более ранний срок — вероятно, на четверть десятого, когда Матильда Эванс поднималась наверх; опоздание Роузи задержало их до последнего момента. «Даже так — не все потеряно — если в детской не будет света, можно отказаться от плана — телефонный звонок сойдет за необъяснимую шутку...»)

Без пяти час судья посмотрел на часы под галереей для публики и вежливо сказал сэру Уильяму, что, если у него нет возражений, возможно, пора сделать перерыв. Сэр Уильям, знавший о судейских проблемах с пищеварением во время предыдущего процесса по делу об убийстве, сразу же согласился. Конвоир прикоснулся к плечу Тедварда, тот пробудился от ступора и встал. Судья поднял двумя пальцами черную шапочку, поклонился суду и получил ответные поклоны, в том числе от тех, кто не был обязан это делать, поскольку его вежливый жест не был обращен, к ним. Шериф приподнял отороченную мехом мантию и встал у двери, пропуская судью, надеявшегося, что на ленч ему приготовили что-нибудь диетическое. Надзиратели снова взяли Тедварда за руки и отвели в камеру, пахнущую пылью и дезинфекцией, где его ожидал ленч, явно не грозящий расстройством пищеварения. Он съел его, сидя в одиночестве за маленьким столом на единственном деревянном стуле.

Тедварду показалось, что Роузи подошла к двери его камеры, сказала, что очень сожалеет, видя его здесь, тем более что это целиком и полностью ее вина, и протянула ему руку. Он схватил ее и увидел, что она состоит из белорозового пепла, похожего на сигаретный, который сразу же рассыпался. «Какого черта! — с раздражением подумал Тедвард, прогоняя видение. — Через несколько недель я тоже буду мертв!» Роузи выглядела такой живой и реальной, но стоило ему прикоснуться к ней, как она превратилась в грязь и прах...

Даже после всего, через что они уже прошли во время появлений Томаса и Тедварда в магистратском суде, им казалось фантастичным во время перерыва между заседаниями сидеть в ресторане и есть ленч среди обычных людей, которые глазели на них, зная, что это важные свидетели на процессе доктора Эдвардса — «того парня, который прикончил француза, огрев его по голове мастоидным молотком. Я уверена, что нашего Эрни в больнице обрабатывают такой же штукой. Если бы я знала, что они колотят молотком бедного ребенка, то ни за что бы не отпустила его туда...» Кокки сидел вместе с ними — его вызвали как частное лицо, в качестве присутствовавшего в доме в ночь смерти Роузи.

— Да, я знаю, что вы уже давали показания об этом, Тильда. Вероятно, они после перерыва будут расспрашивать и Томаса. Им нужны показания всех присутствовавших — ведь могут возникнуть расхождения... — Он оборвал фразу, когда официантка принесла им тарелки с куриной запеканкой.

— Это похоже на кипяченые носовые платки, — сказала Матильда. — Ну, не важно... — Когда девушка отошла, она обратилась к Кокриллу: — Вы уверены, что они потом не станут спрашивать вас об этом?

— Я буду давать показания как последний, видевший Роузи живой, — холодно отозвался Кокки и снова взмолился про себя, чтобы они не жалели его, потому что он встал и ушел, оставив Роузи умирать. — Ее имя будет всплывать постоянно, и нужно формальное объяснение причины ее отсутствия в суде.

— А если они спросят вас, что она сказала о Тедварде? — неуверенно сказал Томас.

— Я уже говорил вам, что они не могут этого делать. Матильда уставилась на нетронутую тарелку.

— Но если бы они сделали это, Кокки, вы бы не сказали... Тедварду конец, если это прозвучит в суде.

—• Надеюсь, Кокки сумеет этого избежать. — Старая миссис Эванс наградила его улыбкой, которой пользовалась всю жизнь. Эта улыбка давала понять мужчинам, что раз они такие умные, сильные и добрые, женщинам остается только полагаться на них, и все будет в порядке. — Кокки не больше всех нас хочет, чтобы бедный Тедвард пострадал.

— Какие же вы все упрямые, — сердито проворчал Кокрилл. — То, что сказала мне Роузи, не является свидетельством, потому что она не говорила это в присутствии обвиняемого. Они не могут меня об этом спрашивать.

— Но вы сообщили инспектору Чарлзуэрту, — с негодованием сказала Мелисса.

«В жизни не видел, чтобы явного убийцу так защищали свидетели обвинения», — подумал Кокки.

— Дитя мое, полиция слышит много вещей, которые не могут быть заявлены в суде. Правила дачи показаний очень строги.

Томас намотал на вилку несколько волокон тушеного цыпленка и с отвращением положил остальное на тарелку.

— А как насчет «заявления умирающего», Кокки? Это не применимо к данной ситуации?

— «Заявление умирающего» является таковым, если человек знает, что собирается умереть. Закон считает, что в таком случае он говорит правду.

Томас положил нож и вилку, отодвинув от себя тарелку.

— Понятно. Разумеется, нам неизвестно, знала ли Роузи, что собирается умереть.

— Факт, что в последний момент она сказала правду, предполагает, что знала, — ответил Кокрилл.

Выбор пудингов был скудный, и все они не вызывали аппетита.

— Пожалуйста, принесите нам печенье, сыр и кофе — мы очень спешим. — Матильда обратилась к Кокриллу, понизив голос, чтобы ее не слышали за соседними столиками: — Откуда вы знаете, Кокки, что это была правда?

— А чего ради она стала бы лгать?

— Блистательная идея Чарлзуэрта, — промолвил Томас, — состояла в том, что Тедвард убил Роузи — или позволил ей отравить себя, — чтобы помешать ей сказать это.

— Бедняга Тедвард, который был готов достать для Роузи луну с неба, — вздохнула Тильда.