Самбуу не счел нужным перевести его слова для Розарио, тем более, что тот об этом и не просил, а сам Ванлинь к тому времени уже успел уснуть — сидя, уронив голову на свою худую грудь. Розарио молча курил с затуманенным взором, созерцая почти полную луну, время от времени обмениваясь неясными замечаниями по поводу международной политики с Самбуу, который отвечал ровным голосом, без возражений, — невозмутимый, словно скала, становившаяся все более грузной и молчаливой по мере того, как пиво и водка прокладывали себе путь в его внутренностях, кровеносных сосудах, нейронах. Вскоре все трое тоже отправились на боковую, при этом Розарио поддерживал Ванлиня, которого пошатывало и подташнивало, а по лицу было понятно, что его, к тому же, мучает головная боль.
Вторая интермедия,
представляющая вкратце биографические сведения о каждом из участников Квартета
У разношерстной команды из четырех человек, именуемой здесь Квартетом, статистически было крайне мало шансов собраться вместе, но благодаря стечению обстоятельств эти четверо всё же встретились.
Шииревсамбуу Унурджагал, или попросту Самбуу, невысокий коренастый мужчина лет тридцати, родился в столице Монголии. Его отцом был степной кочевник из восточной части страны, из окрестностей Баруун-Урта[51], матерью — бурятка из СССР, с берегов Байкала, если точнее — из поселка Нарт-Харлун неподалеку от горы Улан-Чуулут-уул[52]. Родители познакомились в Улан-Баторе на фестивале Наадам в июле 1965 года: его отец Хурга и дедушка по матери Джаргал оба были владельцами скаковых лошадей, которых они усердно готовили к праздничным состязаниям. Не выиграл ни тот, пи другой, но во время нескольких заездов они держались рядом друг с другом, потом часто встречались посреди шума веселящейся многоцветной толпы, наблюдающей за соревнованиями борцов и стрелков из лука, награждением победителей, танцами. Нужно сказать, что Хурга старался не терять из виду Джаргала после того, как заметил, что его сопровождает скромная улыбчивая девушка — очевидно, его дочь. Что касается Джаргала — он был не настолько глуп, чтобы не сообразить, что все эти якобы случайные встречи в толпе повторяются слишком уж часто, однако он очень быстро проникся симпатией к этому сухопарому энергичному юноше, пусть невысокого роста, но с глубоко порядочным лицом, явно большому труженику и, кроме того, хорошему наезднику. Спустя два года сыграли свадьбу. Молодожены переехали жить в столицу, где Хурга, не желавший вечно вести кочевую жизнь, к которой привык с детства, нашел себе работу грузчиком. Самбуу родился через три года и стал вторым ребенком в семье, а всего их было четыре. Будучи школьником, очень быстро зарекомендовал себя отличным учеником, прилежным и выдержанным, особенно легко ему давались языки (русский, немецкий и французский), а также литература. В двадцать лет он получил стипендию от правительства и уехал в Москву изучать в тамошнем университете историю, потом продолжил учебу во Франции — сначала в Лилле, где закончил магистратуру по истории, затем в Париже, где три года проучился в Sciences Ро[53]. Хурга тем временем пристрастился к бутылке, а его жена — к причитанию, но всё же позаботилась дать двум своим младшим детям как можно лучшее образование. Самбуу еще несколько лет пожил во Франции, перебиваясь случайными заработками и уезжая на три летних месяца в Монголию, где он сотрудничал с турагентствами. Когда отец умер от цирроза печени, он вернулся на родину и больше не выезжал. Познакомился с молоденькой студенткой, изучавшей социологию, они поженились. Детей у них пока что не было. Чаще всего он работал теперь на агентство, основанное одним из друзей, сопровождая в поездках франке- и русскоязычных туристов в качестве переводчика.
Дохбаар Аюшбуруу был молчаливым суровым крепышом с колючим взглядом, от человека с такой внешностью едва ли можно было ожидать любви к сентиментальным хитам американской и монгольской эстрады: заокеанские он, крутя баранку, врубал на магнитофоне, отечественные же принимался иногда распевать сам — тоже во всю глотку. Ему было около сорока лет, жил он, с женой и годовалым ребенком, в панельной «хрущобе» одного из рабочих районов Улан-Батора. В том районе прошла вся его жизнь, он и родился в трех кварталах от своего теперешнего дома. Дохбаар очень рано бросил школу: его гораздо сильнее увлекали уличные игры и разного рода механизмы, которые он отыскивал на свалках и которые ему с друзьями удавалось кое-как починить, а иногда и собрать потом из них работающие агрегаты, назначение которых, впрочем, оставалось неясным, чем прилежное изучение математики, русского языка, славной монгольской истории и еще более славной истории советских братьев, без которых Монголия оставалась бы по сию пору страдала бы под гнетом древних предрассудков и не стала бы Народной Республикой, обращенной к лучезарному будущему. Его отец был властным молчаливым мужчиной и очень сильно на него повлиял, порою не гнушаясь для этого даже ударами обутых ног по вискам. Например, он был строгим мясоедом и отказывался проглотить хотя бы кусочек овоща, через силу соглашался съесть немного лапши, риса или картошки на гарнир к своему обычному рагу из баранины, и Дохбаар заимел ту же привычку. Он был усатым, и Дохбаар тоже отпустил усы. Он работал водителем автобуса, и Дохбаар тоже стал шофером: сначала занимался при разных конторах перевозкой грузов, а потом, когда в стране стал развиваться въездной туризм и обрели популярность путешествия па внедорожниках, начал сотрудничать с турагентствами, в том числе с тем, от которого работал Самбуу. Однако в одном экипаже они оказались впервые.
Тут уже многое было сказано о Чэнь Ванлине, известном также как Чэнь-Костлявый и Чэнь-Крысиная-Мордочка, — впрочем, повествуется о нем все меньше и меньше, потому что он сам этому противится. По этой причине ограничимся здесь несколькими штрихами к портрету. Родился он в Пекине и жил там со своей сестрой Чэнь Сюэчэнь, известной также как Чэнь-Кротиха из-за ее сильной близорукости, но, вообще-то, очень красивой девушкой, в которую Ванлинь был немного влюблен — настолько, что почти не замечал других девушек, однако следует оговориться, что чувство это было размытым и неясным, платоническим, не сексуальным, в его нежной и целомудренной страсти смешивались восхищение, его общая сентиментальность и, порой, смущение перед несравненной красотой Чэнь Сюэчэнь, хотя, с точки зрения чисто сексуальных предпочтений, Ванлиня больше влекло к толстухам. Например, к той уснувшей у озера женщине из удивительного сна, имя которой он узнал в другом сне и которую увидел вживую спустя несколько недель — все такой же спящей — по соседству от юрты его кузена Амгаалана в одном из «юртавилей» Улан-Батора. К моменту, когда он отправился в путешествие по монгольским степям в компании француза и двух монголов, он, похоже, немного подрастерял свою способность, которой так гордился, управлять своими снами: комментировать сюжет сновидения и поворачивать его в нужную сторону, самовольно приближать или откладывать момент пробуждения. В его сны, создавая помехи, стали вмешиваться посторонние лица. Возвращаясь из поездки на Байкал, где он написал несколько сумбурных историй, которые, скорее всего, так и останутся незаконченными, прогуливался по берегу озера и по тайге, завел пару странных знакомств, о которых будет рассказано позже, он по пути домой заехал в Улан-Батор, а затем отклонился еще дальше к западу, составив компанию для путешествия французу, поскольку цель у них обоих оказалась, в конечном счете, одна и та же: найти паренька по имени Шамлаян, чтобы тот поделился сведениями о пропавшем друге одного из них и дал ответ за вредительские помехи в сновидениях второго. В тот день, когда Ванлинь снова увидел спящую молодую толстуху, после того, как француз отправился ночевать в свой отель, он долгое время не мог прийти в себя от удивления, потом принял приглашение Амгаалана остаться на ночь и вообще пожить в его юрте до выезда в степь, назначенного через два дня. Назавтра он попытался опять повидать ту молодую полную женщину: подкарауливал, не покажется ли кто у входа в юрту носатой старухи, а иногда, сделав вид, что ошибся дверью, без спроса заглядывал внутрь, но каждый раз убеждался, что в юрте никого нет. Тогда он попросил Амгаалана навести справки о молодой женщине у старухи, тот долго отнекивался, будучи уверенным, что такие расспросы ей не понравятся, а она всё же пусть и не вредная, но очень могущественная шаманка, и раздражать ее небезопасно, однако, в конце концов, согласился. Он отправился с визитом к тете Гю вечером — один, без Ванлиня. Спустя пару минут возвратился и объявил, что молодая женщина уже ушла. «Как это ушла, куда?» — спросил Ванлинь. «Ушла, и всё», — ответил Амгаалан. Старуха не стала ничего ему объяснять, упомянула лишь, что ее кузина вернулась на свое «действительное» (так она и сказала) место жительства, расположенное настолько далеко отсюда, что последовать за ней нет никакой возможности. Ванлиню пришлось довольствоваться таким вот туманным ответом. На этом пока что хватит о Чэне-Костлявом, третьем участнике Квартета.
