Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 25)
Сала беспокойно ерзала на месте. Ей вдруг понадобилось в туалет, но она не хотела пропускать спектакль. Поскольку обе красотки не реагировали на предложение, дылда прочистил горло и наполнил воздухом узкую грудь, готовясь перейти в наступление, но вдруг с огромным изумлением услышал, как рука младшей девушки, которая казалась такой застенчивой, застучала по столу: длинный, короткий, короткий, короткий – короткий, длинный, короткий, короткий – длинный, длинный, длинный, короткий – …
– «Глупость – дар Божий»[19], – сухо перевел Кэри Грант, а обе девушки тем временем встали и с каменными лицами прошествовали к выходу мимо покрасневших солдат.
– Глупые девки, – выругался долговязый.
Кэри Грант бесцеремонно расхохотался. Солдаты испуганно обернулись.
– Одни понимают азбуку Морзе, другие – немецкий язык. Вражеская страна полна опасностей, – сказал он.
Солдаты что-то пробормотали и наконец поспешили покинуть место своего позора.
– Простите мое вторжение, я Ханнес Рейнхард, из немецкого информационного агентства. Можно пригласить вас на ужин? – он слегка поклонился.
– А если у меня уже свидание, господин корреспондент?
– То вы бы сейчас не сидели рядом со мной.
– Какое нахальство, – Сала встала, собрала вещи и поспешила к двери. Ханнес догнал ее на улице. Дождь лил как из ведра. Ханнес быстро раскрыл зонт.
– Это «может быть»?
– Это «нет».
– Знаете французскую поговорку?
– Не сомневаюсь, что вы мне ее поведаете.
– «Если женщина говорит „нет“, она имеет в виду „может быть“; если она говорит „может быть“, то имеет в виду „да“»…
– А если она говорит «да»?
– То она шлюха.
Сала посмотрела на него, изумленно приоткрыв рот, а потом звонко рассмеялась.
– Мы могли бы сходить в театр, а потом где-нибудь перекусить. Вы уже видели Жуве в «Школе жен»? Должно быть, он очарователен.
– Люблю Жуве.
– У меня есть доступ в ложу прессы.
Он протянул ей руку. Они неторопливо шли под дождем, словно под солнечными лучами, и Ханнес продолжал весело болтать.
– Позавчера я встретил своего хорошего друга, Пьера Ренуара, который терпеть не может Жуве, и он рассказал мне такую историю: Жуве регулярно дает уроки актерского мастерства в Консерватории. И все ужасно боятся его едкой критики. Недавно, во время выступления одного из воспитанников, он выкрикнул в микрофон: «Бога ради, прекратите, бедняга Мольер перевернулся бы в гробу, если бы услышал, что вы творите с его текстами».
Сала изумленно прикрыла рот рукой.
– О нет, бедолага.
– Бедолага тоже оказался не промах, он забрался на рампу и ответил: «Ну, если бы он увидел вас вчера в „Школе жен“, то перевернулся еще раз».
Смеясь, они пошли дальше, пока не свернули на Рю Бордо к Театру Л’Атене.
Ханнес повернулся к Сале:
– И что, вы согласны?
– Да, но боюсь, теперь вы назовете меня шлюхой.
После представления они отправились в маленькое бистро неподалеку от площади Пляс Пигаль – «Ле Гард Тамп». Официант сразу принес им два бокала «Кир Рояля», после этого – тарты с луковым вареньем, потом жареное филе трески с тарелкой
– Жан Б-б-батист По-по-поклен, – сказал он, а потом низко поклонился и добавил: – Или просто Мольер.
В следующие дни он показал ей новую сторону Парижа. Ресторанчики в рабочих кварталах, где можно было танцевать вальс Мюзетты, места, где в четыре утра можно было заказать свиные ножки с кислой капустой и потягивать белое вино рядом с проститутками и сутенерами, пока Париж медленно просыпался. Они вместе читали стихи Аполлинера, он рассказывал ей о Бретоне, Бунюэле и Сальвадоре Дали – как сюрреалисты в шутку прозвали того
Потом он внезапно исчез.
Ни слов прощания, ни объяснений, ни письма. Сала так тосковала, что едва вставала по утрам, начиная день без его звонкого смеха. Казалось, у всех людей на улицах города были одинаковые равнодушные лица. Небесная синь казалась бессильной, солнце – холодным, улицы – опустевшими. Сала видела войну. Но она ее не волновала. Почему он внезапно исчез? Что она сделала не так?
На третьей неделе она робко постучалась в его дверь. Он открыл, выйдя к ней в поношенном халате, с тенями под глазами, с изможденным лицом. Сала едва его узнала. Она молча вошла. Он заварил ей чай. Оба уселись за маленький круглый столик, тщательно отмеряя каждый жест, каждый взгляд. Она посмотрела на него, ужаснулась печали в глазах, его пальцы скользнули в ее волосы, их тела соприкоснулись, опустились на пол, закружились, словно животные, безнадежно увязшие в грязи. Они кричали, плакали, бились, с чужой кровью на все более чужих губах, не могли быть ни вместе, ни врозь, вечно искали и не находили, не останавливались, хотя конец был ясен с самого начала, они смеялись, как смеются лишь отчаявшиеся. Сала убежала босиком сквозь ночь. Если это любовь, она хотела больше никогда с ней не сталкиваться и никогда с ней не расставаться.
Тремя неделями позже к ней в комнату постучала Селестина.
– В прихожей ждет молодой человек.
– Он не представился?
Что она будет делать, когда через несколько мгновений окажется перед Ханнесом? Они же оба знают: их любовь абсолютно невозможна. Если то, что они пережили, вообще можно так назвать. Можно ли? Она не знала. Сала нерешительно пригладила волосы. Ее вдруг охватило оцепенение, резкая усталость. Больше всего ей захотелось снова лечь в постель. Она почувствовала себя обессиленной.
– Селестина, он назвал свое имя?
Селестина коротко кивнула.
– Отто.
Сала невольно схватилась за грудь. На мгновение ей показалось, что у нее остановилось сердце. Но потом оно вдруг заколотилось так сильно, будто вот-вот выскочит наружу.
– Из Берлина. Ваш знакомый.
Похоже, Селестина не одобряла неожиданных визитов. Сала вскочила.
– Скажите ему, я сейчас приду. Нет, скажите ему… я… подойду через несколько минут. Ой, не говорите ничего.
Селестина неодобрительно покачала головой. Едва она закрыла за собой дверь, Сала бросилась к шкафу. Ее руки пролетели над платьями. Пожалуй, зеленое, зеленое ему понравится. Как он так неожиданно приехал в Париж? Без предупреждения. Она натянула приталенное платье длиной до колена из новой коллекции Лолы. Он мог, нет, должен был хотя бы дать телеграмму. Где он вообще пропадал в последнее время? Она ведь ничего не знает. Вообще ничего. Какая же она глупая корова. Холодно отделалась от него, когда посчитала нужным. В его письмах не было ни упреков, ни вопросов. Как она вообще выглядит? Она ведь не располнела? Проходя мимо, она бросила испытующий взгляд в зеркало. Нет. Или? И изумленно замерла. Господи, волосы. Когда она последний раз была у парикмахера?
Сала пронеслась по коридору. Что она ответит, когда Отто спросит про ее жизнь? Нет, про Ханнеса ни слова. В любом случае. Да и что говорить? Один раз не считается. К тому же, они с Отто больше не пара. Он все поймет. Всегда понимает. Он такой умный, такой великодушный, такой изобретательный.
За несколько шагов до прихожей Сала остановилась. Она изменилась? Это будет ясно по его взгляду. Она принялась обмахиваться обеими руками. В глазах потемнело, словно она вот-вот упадет в обморок. Спокойно. Нужно просто к нему выйти. Не спешить. Лучше всего – протянуть ему руку. Сразу бросаться на шею неуместно. Дрожа, она сделала первый шаг.
Он сидел на стуле в стиле Людовика XVI возле большой двери, ведущей в гостиную. К счастью, Лолы и Роберта не было дома. Теперь Сала поняла, почему качала головой Селестина. Отто был в униформе вермахта. Немецкий солдат в еврейском доме. Когда Сала зашла, он встал. Она бросилась в его объятия. Она не отпустит его никогда, и плевать, что подумают Бог, Гитлер или Селестина.
21
– Но нам оставался лишь один день и одна ночь. «За миг единый, прожитый в раю, я с радостью всю жизнь отдам»[20]. Шиллер, да? В общем, на следующее утро он должен был уже вернуться назад.
– Куда? – спросил я.
– Куда-куда, наверное, на фронт, я уже точно не знаю. К тому моменту он стал врачом немецкого Красного Креста. Не убил на войне ни одного человека. По крайней мере. В общем, он уехал. Я думала, через несколько дней мы увидимся снова. М-да, неправильно думала, – она умолкла. – А потом, да-а-а, потом поступил тот приказ. Все евреи и все немцы, сбежавшие из Германии, должны явиться на велодром д’Ивер. Вель д’Ив. Скажу я тебе… Друг мой сердечный…