Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 24)

Немного позже, тем же утром седьмого ноября, когда семнадцатилетний Гершель Гриншпан пронесся мимо неторопливо гуляющего посла Иоганна фон Вельчека, взбежал по ступеням посольства Германии в Пале-Богарне и взволнованно потребовал разговора с секретарем, после чего его без дальнейших формальностей проводили прямо в кабинет к Эрнсту фом Рату, которого Гриншпан обозвал «грязным бошем» и застрелил пятью выстрелами из купленного днем ранее за 235 франков револьвера, заявив, что действует от имени двенадцати тысяч преследуемых евреев, Сала накинула на плечи подаренный Лолой шелковый платок Эрмес, нацепила на нос восхитительно экстравагантные, по ее мнению, темные очки и отправилась на восток от французского парламента, мимо резиденции посла, к Гар д’Орсе, знаменитому вокзалу, построенному в 1900 году ко Всемирной выставке. Пока она предавалась воспоминаниям, наблюдая за приходящими и уходящими поездами, Гершеля Гриншпана схватили. В кармане пальто у него была открытка от сестры, которая с ужасом сообщала о принудительной депортации из рейха нескольких тысяч польских евреев, сначала на нейтральную территорию между Германией и Польшей, а через несколько дней – в лагерь под Збоншинем, на западе от Познани. Она в панике зачеркнула сроки, в которых умоляла брата прислать им через дядю Авраама хоть немного денег.

Сала любила вокзалы. Скрежет поездов навевал воспоминания о Монте Верита, Берлине и Мадриде. Иза, Отто, Сала, Жан. Странные люди, подумала она. Прогнанные отцами, брошенная матерью, с погибшим до рождения отцом. Интересно, как выглядят ее бабушка и дедушка из Лодзи? Сала решила тем же вечером попросить у Лолы фотографии.

В музыку железной дороги вмешался вой полицейских сирен. Несовершеннолетнего Гершеля Гриншпана поместили в тюрьму для подростков Фрэн под Парижем. Следователь Теснье в тот же день предъявил ему обвинение в покушении на убийство, а два дня спустя, после смерти Рата, оно было переквалифицировано на умышленное убийство. Перед этим Гитлер отправил в Париж своего личного врача Карла Брандта и хирурга Георга Магнуса. Они полностью взяли на себя лечение и заботу о пациенте, который скончался удивительно быстро.

Вечером 10 ноября Селестина подавала в библиотеку Лоле и ее мужу Роберту ежедневный сухой мартини – по указанию Лолы она всегда делала его из 5 сантилитров лучшего лондонского сухого джина и ½ сантилитра вермута, когда вбежала раскрасневшаяся Сала.

– Мяты для мадемуазель?

Сала кивнула. Она заметила всеобщую растерянность. Опустив голову, Селестина исчезла. И только тогда Сала заметила разбросанные по полу газеты. В заголовках то и дело мелькали имя Гриншпана, Хрустальная ночь и Гитлер, а еще Геббельс, Геринг и Гиммлер.

Сала опустилась на колени рядом с тетей и начала читать. Уже 8 ноября Йозеф Геббельс отправил в Париж юриста Фридриха Гримма, который должен был представлять на суде интересы Германской империи. Вместе с французскими адвокатами Гримм подал дополнительный иск от родителей и брата фом Рата. Таким образом, предполагал комментатор, Геббельс хотел доказать, что за убийством стоит всемирный еврейский заговор, и развязать из-за покушения войну. Начались разорения и осквернения синагог и еврейских молелен, залов заседаний, магазинов, квартир и кладбищ, которые достигли своего пика в ночь погрома с 9-го на 10 ноября, хотя начались еще 7-го числа в Кургессене и Магдебурге и пронеслись по всей Германии. Сала потянулась за следующей газетой. Журналист возмущенно описывал подлость штурмовиков СА, СС, членов гестапо и гитлерюгенда, которые вышли на улицы в штатском и, изображая обычных горожан, быстро разожгли пожар народного гнева. В другой газете цитировали чиновника из министерства пропаганды: «Стрельба в немецком посольстве в Париже не только положит начало новому немецкому отношению к еврейскому вопросу, но также, хочется надеяться, станет сигналом для тех иностранцев, которые до этого момента не признавали, что взаимопониманию народов препятствует лишь международный еврей». В нескольких местах было написано: «Сотни евреев были убиты или вынуждены совершить суицид». Буквы расплывались у Салы в глазах. Она понимала, что должна плакать, но ничего не чувствовала. И сидела, тупо уставившись на узор ковра в стиле ар-деко. Чуть позднее они сели за стол. На ужин подавали морской язык.

– Браво, Селестина, на вкус, как море, – сказал Роберт. – Восхитительный вкус, – буднично добавил он. Его голос одиноко затих в элегантной столовой, а потом слышался лишь стук приборов о тарелки. Сала не съела ни кусочка. После еды она молча отправилась спать.

Сала лежала без сна. Как долго она пялилась в потолок? Она не знала. В левой руке она сжимала письмо от Отто. Он писал из Берлина – рассказывал о последних событиях и говорил, как скучает. О чем она думала, читая его строки? Неважно, что могло из этого выйти: оно исчезло, будто никогда не было. Она периодически размышляла о возвращении. Но теперь все. С утра начнется ее новая жизнь здесь, в Париже. Она потеряла родину за одну ночь.

20

Сала изучала в Сорбонне французский и испанский. Она овладела обоими языками и стала говорить без акцента, и вскоре в ней невозможно стало распознать как немку, так и еврейку. Париж стал ее новым отечеством. Она ходила с Лолой во Франсез, Театр Мольера, как называли здесь Комеди Франсез. Она посещала выставки и концерты, периодически помогала в магазине, познакомилась с богемными друзьями Лолы – Колетт, Кокто и Жаном Маре.

Прошло два года. Мир трещал по швам, но солнце продолжало светить, как прежде. Немецкие войска вошли в Париж под звуки марша «Эдельвейс». Правительство приняло режим Виши, маршал Петен подписал перемирие. Во Франции тоже появились продуктовые карточки и исчезла свобода.

«Немецкий попутчик – куда податься в Париже?» – прочла Сала заголовок брошюры, которую оставил на соседнем столике солдат. Она принялась с любопытством листать ее. «Для большинства из нас Париж – незнакомая земля. Мы приходим сюда со смешанными чувствами – превосходства, любопытства и лихорадочного ожидания. Даже название пробуждает особые ассоциации. Париж – наши деды видели его во время войны, подарившей немецкому королю императорскую корону. Париж – это слово всегда звучало загадочно и необыкновенно. Теперь мы проводим здесь свободные часы. Рю Рояль проглатывает и снова выплевывает бесконечный поток пешеходов и автомобилистов. Елисейские поля, Триумфальная арка, площадь Согласия, район Мадлен, широкие бульвары и грандиозные витрины роскошных магазинов, парк Монсо, площадь Республики, кладбище Пер-Лашез. Мы, солдаты, можем пойти куда угодно – в оперу, в театр на бульваре или в Фоли-Бержер. Нам не нужен путеводитель, мы познаем красоты города без посторонней помощи. И среди простой и нежной жизни этого города огней наше немецкое естество следует лишь одному девизу: не впадать в сентиментальность. Пришла эпоха стали. Направь свой взгляд на четкую, ясную цель. И будь готов к борьбе». Пока Сала сердито качала головой над банальностями, дверь распахнулась. Ввалились два подвыпивших немецких солдата и, широко расставив ноги, принялись по-хозяйски осматривать заведение. Взгляд парней остановился на двух молодых девушках. Солдаты направились к столику и, ухмыляясь, над ними нависли.

– La place ici… c’est libre… chez vous, Madame? – выдавил один из них, слегка поклонившись и изо всех сил стараясь вести себя вежливо, а потом объяснил товарищу, что спросил, свободно ли место рядом с дамами. Француженки ничего не ответили. Младшая пялилась в тарелку, а старшая внезапно посмотрела немцу в глаза, и толстяк принял это за приглашение.

– Merci.

Он жестом подозвал официанта и взмахнул рукой, как истинный светский лев.

– Champagne, s’il vous plait[18], – при этом он с довольным видом рассматривал обеих девушек.

Через несколько минут его долговязый белокурый товарищ решил, что пора приступать к действиям. Он с невозмутимым видом постучал по столу. Короткий удар, длинный, длинный – короткий, длинный – короткий, короткий, короткий – …

– Азбука Морзе, – прошептал Сале в ухо незнакомый голос. Она удивленно повернулась. За соседним столиком сидел симпатичный молодой человек. В элегантном светло-зеленом двубортном пиджаке он напоминал Кэри Гранта. И тоже укладывал густые волосы назад, используя немного помады. Он широко улыбнулся ей, сверкнув безупречно белыми зубами. И принялся переводить, прежде чем она успела попросить.

– «Что скажешь об этих шлюшках? Стоят наступления?»

Сала не знала, возмущаться или хохотать.

Короткий, короткий, короткий – длинный, короткий, длинный, короткий – длинный, длинный, короткий – длинный…

– И что? – прошептала Сала.

– «Неплохие девки, а?»

Девушка бросила на них такой взгляд, что Сала едва сдержала смех. Долговязый застучал еще – Кэри Грант перевел: «Приступим к делу», а толстяк решил снова попытать счастья с французским и спросить, желают ли дамы чего-нибудь поесть.

– Voulez-vous quelque chose manger? – судя по акценту, он был родом из Баварии. Очевидно, парень не слишком доверял школьному французскому и потому дополнял сказанное активной жестикуляцией.

– Как-то не слишком похоже на державу-победительницу, – прошептал Кэри Грант.