Кристиан Беркель – Яблоневое дерево (страница 26)
На записи повисла долгая, бесконечная по ощущениям пауза.
– Что ты сделала? – прервал тишину мой собственный голос чужим, нарочито деловым тоном. Но мать не давала сбить себя с толку. Она продолжала свой путь в собственном ритме. Десять минут молчания. Я мог распоряжаться ими, как мне заблагорассудится.
Ханнес Рейнхард появился вновь. Однажды я с ним встречался. Во Фронау. Мне тогда было лет пять. Я заехал за ним, примчался на велосипеде к маленькому отелю, где он остановился с женой на одну ночь. Я ничего не знал. Только: «Послезавтра приедет Ханнес с женой. Героиней». И все. Ни больше ни меньше. С первого взгляда он показался мне подозрительным. Я чувствовал микросигналы, хотя и не мог их различить. Они вошли. Ханнес раскинул руки. Он громко смеялся над фамилией моей матери. Потом поцеловал ее в губы. Я посмотрел на отца. И не понял выражения его лица. Моя мать смеялась, хотя и воскликнула: «Прекрати!» И теперь ее голос вернул меня в реальность.
– Лола отговорила меня туда идти. Но в Париже оставаться тоже было нельзя. Полный швах. Но-о-о, благодаря связям Лолы я получила адрес в Марселе. Там мне должны были помочь.
– Как?
– Ну, спрашиваешь тоже. Может, сделать бумаги на выезд, откуда мне знать? Визу в Америку. Свобода и приключения. Так что я собрала вещички и поехала на вокзал. Ах да – еще со мной поехала Арлетт. Вообще-то, она не должна была со мной ехать, она ведь была француженка, но еврейского происхождения, что не слишком приветствовалось. Вообще-то, французы никогда особенно не любили евреев, но все же были толерантны. В общем, Арлетт поехала со мной. И знаешь, что я тебе скажу? На поезд сесть нам не удалось… в общем, тогда мы… мы… тогда мы вышли на шоссе… и нас взял водитель грузовика. Очень мило с его стороны. А я видела и похуже, если ты понимаешь, о чем я.
Я не понимал, но решил больше не перебивать ее вопросами.
– Да. Но в какой-то момент он, видимо, почуял неладное и начал вести себя странно. Нет, нет, нет, парень, подумала я, мужчин я всегда выбираю себе сама, и возле следующего же вокзала вежливо попросила его нас высадить. Это было в… в… ой, я уже не помню. Но там все и случилось.
– Что?
– Что?
Я неосмотрительно задал вопрос?
– Нет, ничего.
– Ничего? О, ты глубоко заблуждаешься. Я расскажу тебе, что произошло. Сначала все шло хорошо, да? Мы чапаем на своих двоих – поезд был лишь отговоркой, – а потом, примерно через час, Арлетт вдруг и говорит – знаешь, что? – что она забыла сумку на вокзале. Как так вообще можно? Просто оставить вещи и уйти? В разгар войны! Ну и конечно, она сразу непременно захотела вернуться – там украшения, деньги, портреты родителей, бог знает что еще. Ну пошли назад, сказала я. Ты меня знаешь. Я никого не брошу в беде. Грех пополам и беду пополам. Да. Так и получилось. Едва мы зашли на вокзал, как нас задержали, разделили и… М-да, и больше я ее не видела. Должно быть, водитель грузовика нас предал.
Я сидел, закопавшись в дальний угол дивана, рядом с большим арочным окном. На улице шел снег. Крупные шестиконечные кристаллы опускались на мерзлую землю. Я попытался мысленно увеличить их в сотню раз, представил, как восходящий поток ветра проносит их сквозь атмосферу Земли и как они тают, чтобы сформировать новые, возможно, менее симметричные или более сложные формы. У меня на коленях лежал мобильный телефон. Погрузившись в записи, я слушал голос матери в наушнике.
–
Из ее рассказа повеяло дикими оливковыми рощами, утешающей природой, что возвышается над любым горем.
У нее за спиной остался Париж, остались разрушенные надежды, когда ее везли из Ронеталя вместе с другими женщинами в открытом кузове грузовика, словно скот. Мимо полей, лугов и смеющихся домиков в утреннем тумане, в темную безутешность трехкилометрового лагеря – барак на бараке, доска к доске, без единого растения, только дождь, грязь и вопросительные лица голодных женщин за колючей проволокой, которые кричали: «Откуда вы приехали?»
За стеной дождя блестели Пиренеи.
Другие решили все за Салу, новая родина тоже от нее отвернулась. Она снова оказалась не властна над собственной судьбой. Пока над ней и остальными женщинами сгущалась туманная пелена, она чувствовала себя преданной – не французами, а новым государством.
Женщин вырвали из общества близких и беззащитными отправили в открытом кузове навстречу неизвестности. Язык света и свободы звучал здесь так же холодно, как на немецком казарменном дворе.
–
Все собрали сумки, чемоданы и мешки, чтобы последовать за невысокой крепкой женщиной по размокшей слякоти. Мадам Фреве подгоняла их своими приказами, пока не привела к бараку 17.
Барак находился в окруженном колючей проволокой блоке, участке. В каждом бараке жило по шестьдесят женщин, в каждом участке – тысяча, во всем лагере – около двадцати тысяч. Бараки были примерно двадцать пять метров длиной и пять шириной. Покрытая рубероидом крыша, каждые четыре метра – маленькие люки с откидными деревянными крышками, окон нет.
Дверь оказалась распахнута. Женщины обессиленно зашли внутрь. С каждой стороны лежало по тридцать соломенных тюфяков. Ни одеял, ни стола, ни скамейки, ни стула, ни посуды, ни даже гвоздя, чтобы повесить пожитки.
К ним подошла полная высокая женщина. Она поприветствовала мадам Фреве, и та протянула ей список.
–
Слегка покачнувшись, надзирательница повернулась на каблуках и вышла из барака.
–
Ответственная за барак выглядела вполне любезной. Она распределила между новоприбывшими свободные места, и женщины валились на тюфяки, обрадованные, что можно отдохнуть.
–
Сала закуталась в кашемировое пальто Лолы. Она слышала голос отца. Ее глаза закрылись.
Мухи жадно ползали по лицу Салы. Она с трудом разлепила веки. С первыми лучами солнца в бараке начиналась зловонная жара. К полчищам мух присоединились комары в поисках завтрака. Женщины лежали, вытянув онемевшие конечности. Говорили шепотом, чтобы подарить новичкам еще немного отдыха. Сала впервые посмотрела на лицо своей соседки. Красивое лицо, немного потерянное, но не испорченное.
–
– Сала.
– Соланж.
– Мими? – Сала бросила на нее удивленный взгляд.
–
О, как же Сала хотела есть. Желудок болезненно сжался, хотя она еще раздумывала, что имела в виду Мими под
– Прекрасная карьера, – рассмеявшись, сказала она, – но потом пришла любовь и принесла погибель. Я всегда влюблялась в негодяев. И чем отвратительнее они себя вели, тем сильнее пылали мои чувства.
Она с обезоруживающей откровенностью рассмеялась. Эта девушка казалась ангельски невинной, несмотря на все что Сала с изумлением узнала в ближайшие несколько минут. После «Фоли-Бержер» Мими устроилась через Антуана в ночной клуб. Там она зарабатывала больше, но ей пришлось научиться обслуживать разных клиентов, которых Антуан сначала представлял ей как своих хороших знакомых. Когда она заметила, что в его стойле есть и другие лошадки, то ушла – зашнуровала рюкзак, еще в Марселе подаренный ей старым моряком за красивые глаза, и отправилась искать счастье на улице.
– И тогда я превратилась из танцующего лебедя в ночную бабочку.
Она вышла на панель и этим гордилась. Приличные женщины, о недостатках которых она постоянно слышала, даже не представляют, сколько браков спасли представительницы ее профессии. Мими делила женщин на две категории: одни хотят послушного мужа, который вскоре оказывается скучным и скользким, другие вешают себе на шею пройдоху, пребывая в гордой уверенности, будто они и только они смогут превратить этого законченного мерзавца в верного, честного супруга. И потому они целуют и целуют, но лягушки остаются лягушками, женщины превращаются в жаб, а принцы и принцессы существуют лишь в сказках.
– Мужчины – это катастрофа, – серьезно заявила Мими и хитро добавила: – Всегда.
Но она искренне не могла понять, почему женщины, очевидно, питающие слабость к катастрофам и трагедиям, становятся жертвами собственной двойной морали. Если бы они принимали мужчин со всеми недостатками, их жизнь стала бы значительно лучше.
– Чему быть, того не миновать.
Прочь иллюзии, ими устлана дорога в ад. На этом тема была закрыта. С сухим «давай» Мими взяла смущенную Салу за руку. Да, на свою беду она тоже еврейка, заверила девушка свою новую подругу, пробираясь по пересохшей на солнце корке грязи, под которой чавкала жижа.
«Из огня да в полымя», – подумала Сала, оказавшись перед уборной. Мими предупредила: жизненно важно соблюдать правило «сначала гадить, потом мыться». Позднее, после первого же ливня, Сала поняла почему.
– В грязь! – негодующим тоном произнесла она, цитируя актера Луи Жуве. Он произнес эту фразу, исполняя роль священника, и сделал ее крылатой. «