Кристиан Бэд – Кай из рода красных драконов (страница 22)

Я сварил жидкую кашу из ячменя. На воде — вся молочная скотина, к сожалению, ушла вместе с моими старушками. Надо было сообразить и оставить в лагере парочку дойных коз, еды бы им тут хватило.

С кашей пришлось повозиться — она сгущалась, как манка, и я её разбавлял водой. И соли не нашлось. Но волку, наверное, так даже лучше.

Остудил кашу до температуры парного молока и стал по чуть-чуть закладывать Бурке в пасть.

Каша была невкусная, ложка, которая нашлась в аиле — неудобная, деревянная и слишком глубокая. Для Бурки нужно было вырезать мельче. Чем я и занялся, слегка утолив голод и заставив зверя проглотить немного каши.

Волка не стошнило, и я удовлетворился этим скромным результатом.

Измученный моей заботой Бурка задремал, уронив голову на лапы. Я сел рядом и занялся вырезанием ложки. Подходящие берёзовые ветки у меня имелись. В дровах.

«Трое суток, — размышлял я, принюхиваясь к запахам, доносящимся из центральной части лагеря: воины жрали баранину. — Садисты!»

Обстругивая толстую ветку ножом, я размышлял, почему же меня так странно принял этот мир? И кто такой вообще этот Камай?

Если его отец был правителем здешних земель, значит парень — навроде князя? Княжич? Наследник правителя?

А почему тогда никто не знает его в лицо? Ведь должен был уже хоть кто-то меня опознать?

Я поскрёб ногтём непривычно гладкий подбородок. Как всё-таки смешно, что больше не надо бриться. И что желудок не болит от голода, и голова не болит вообще. Сплю на земле, камень под голову — и не болит.

И мыться словно бы тоже не надо. Красота!

Физиономию свою я не видел, не было тут подходящей реки. Обгоревшие волосы Майа мне тоже обстригла коротко, невозможно было оценить, насколько они сейчас сальные. Но кожа на руках и ногах выглядела вполне здоровой и чистой. А я за всё это время ни разу толком не умывался.

Вон повозился с дровами, отряхнул руки — и норм, можно кашу есть. В детстве, наверное, было так же, да я забыл.

А вот с лицом вышла непонятка. Барсы сражались на стороне правителя Юри, и моё сходство с княжичем Камаем хоть кто-то из них мог бы уже заметить? А почему тогда не заметил?

Не прятали же этого пацана от людей? Сидел, наверное, на парадных мероприятиях рядом с отцом и братом.

Конечно, далеко, наверно, сидел. Ни телеящика, ни интернета здесь нет. Парня могли видеть близко слуги, охрана. Ну, может быть, ещё воины отца.

Однако барсы — не воины. Это — наёмный отряд для охраны проходящих через горы караванов. Этакая местная «крыша» или частное охранное предприятие — тут надо ещё разобраться, как именно они промышляют.

Может, они и не видели младшего княжича? Кто бы их подпустил к наследнику, чтобы как следует его разглядеть? Да и зачем?

Хорошо, если барсы знают в лицо самого правителя Юри. Что тоже не факт.

Если на троне сидит причёсанный и разодетый мужик — то раздень его, обстриги криво… Узнали бы?

Майа нашла меня голым. Она искала на поле боя младшего сына. Перевернула подходящее по возрасту тело, чтобы рассмотреть получше лицо. А тут из раны на груди полилась кровь.

Майа — она не то, что наши, цивилизованные тётки. Вид крови сказал ей одно — раненый ещё жив, из трупа-то кровь не течёт. Она заткнула рану тряпкой, взвалила меня на спину и потащила домой.

Понятно, почему Камай оказался голым — был слишком хорошо одет и приглянулся мародёрам, обшаривающим убитых.

А кровь почему не потекла, пока его раздевали?

Да потому что парень был мёртв! И только когда я шагнул на весы — душа вернулась в его тело. Только уже моя.

Ну, допустим.

Конечно, будь на мне дорогая одежда, оружие, отделанное золотом или серебром, Майа сразу заподозрила бы что я — княжич. Но одежды и оружия при мне не было.

К тому же Майю смутила незнакомая речь. А княжич заговорил бы на понятном ей языке.

Ну, допустим, всё так и было. Допустим, именно в тот момент, когда Майа перевернула тело Камая, моя душа вошла в него. Но я всё ещё оставался собой — не понимал происходящего, не знал местный язык.

А потом шаманка стала камлать, и что-то изменилось во мне. Но что? Возникла связь с душой сына Майи, Кая? Или моя душа как-то подстроилась под здешний мир, приняла его язык?

Могла ли шаманка и в самом деле отыскать душу погибшего Кая и подселить ко мне? Может, потому мне и является барс?

Ведь барс-то лишний! Мои звери — медведь и дракон. Камай был из рода дракона, а медведь — он родной, сибирский. Медведи — они тоже своих не бросают.

Значит, что я имею на данный момент?

У меня есть тело княжича Камая, младшего сына убитого хрен знает кем правителя Юри. Есть навыки фехтования Камая, его ловкость, его воинские знаки на руках. Однако дракон ко мне не является, значит, княжич я нездешний или неполноценный.

А ещё у меня есть легенда прикрытия на тему Кая из рода барса. Есть намёки, что его душа тоже где-то при мне. Есть братья и мать. И дух барса вокруг меня прямо-таки кругами бродит, кошачья морда.

Объективно говоря, легенда хорошая. И пока на моих запястьях не выступит морда медведя или дракона — разоблачение мне не грозит.

За это время нужно бы как-то выяснить, что случилось с правителем Юри. Погиб ли он там же, где и Камай, или его убили исподтишка? Отравили? Ударили кинжалом?

Понятно, что у терия Вердена рыльце в пушку при любом раскладе.

Может, моя задача в том, чтобы подобраться к нему поближе, грохнуть, да и дело с концом?

Примет ли такое Синклит, как исполненную месть? Если не стану особенно разбираться, а просто убью вражеского правителя?

Осмотрюсь здесь немного, пойду на разведку. Погляжу на этого «терия Вердена»…

Я размечтался: строгал себе деревяшку и по сторонам не глядел. И тут волк вскинул морду, насторожил уши. Больной-то больной, но слух и нюх не растерял.

Только подкрался ко мне не враг, а неугомонный Истэчи.

Приятель дико любил болтать. Я для него был просто спасением — слушал всё, что он нёс. Мне же и вправду всё было интересно.

Я понятия не имел, как устроен этот странный мир. А главное — для чего в нём вся эта магия? Ели она часть эволюции, то какой в ней смысл?

Истэчи мне уже столько всего рассказал про устройство лагеря, повадки животных. Трещал не умолкая. А вот серьёзных тем избегал.

Я-то думал, что он боится своих «злых духов». Но теперь понял, что всё-таки был для него частично «чужим», не доказавшим, что нужного рода и крови. И вот — свершилось.

Воины ещё ели. Потом они собирались петь и плясать под противные местные инструменты из одной струны.

Но Истэчи, утолив голод, сразу же вспомнил про нераспрошенного меня. И тихонько слинял.

Я потянулся, погладил оскалившегося Бурку между ушей.

— Спи давай, больной. Это свои. Приятель мой. Вот оклемаешься — тогда и будешь меня охранять. А пока — я тебя охраняю.

Истэчи закивал и плюхнулся рядом. И опасливо потрепал недовольного Бурку по лобастой голове.

— Переросток, — вынес вердикт приятель. — Поздно под седло обучать. Злой сильно.

— Их щенками приучать начинают? — скупо поинтересовался я.

Всё равно если Истэчи разболтается — не заткнёшь.

Он был немного старше меня. Шебутной, легкомысленный. Но очень ловкий и ухватистый. В руках у него всё просто горело.

Увидев, как я режу ложку, он подобрал обломок ветки и стал мне показывать: вот тут — камбий надо срезать, вот тут — поперёк волокна.

Я кивал. Может, и это мне здесь пригодится.

А приятель трещал себе:

— … Двухмесячными берут. А хорошо, если раньше ещё. Но мать сильно гнездо охраняет, когда волчата маленькие. А как летать на охоту начнёт, так мы и лезем на скалы. Ух, они не даются, если лишнего подросли!

— А что за горное молоко?

— Без него зверя до конца не приручишь. Будет вот такой вот дикарь, — Истэчи кивнул на Бурку.

— А где берут молоко?

— В Белой горе. Сам увидишь. Потом, когда, ну… — приятель замялся.