Глава 26
Пока мы ехали, в Саутгемптоне начался дождь. Арчи радовали наши планы по тому, чем заняться. Но особенно ему было приятно не говорить мне, что именно он придумал. Я притворялась, что меня злит неизвестность, но на самом деле предвкушала. Он мастерски преодолевал повороты на кольцевых дорогах и срезал по задним улицам, будто родился в городе.
Он нашел место для парковки только в тесном ряду других машин на удивительно оживленной для воскресенья улице. Арчи наклонился через меня и ударил кулаком по бардачку, маленькая дверца снова распахнулась. Аккуратно вытащил сверток, который я спрятала обратно, и развернул его. В нем лежало много маленьких вещиц.
– Прямо за твоим сиденьем лежит мое радио, – сказал он. – В Касл-Нолле оно ничего не ловит, а тут можно поймать какой-нибудь сигнал.
Арчи что-то достал. Мои нервы заискрились от напряжения.
Но я на попятную не собиралась и свои слова назад не взяла – мне хотелось сюрпризов и новизны. Мне было восемнадцать, я жила с родителями и работала в семейной пекарне. Копаясь в вещах на заднем сиденье, я вдруг поняла, что сейчас у меня в руках возможность полностью изменить свою жизнь. Перевернуть просто с ног на голову. Угроза предсказания становилась тем меньше, чем шире становился горизонт впереди.
Может, если я и дальше стала бы его растягивать, гадание само просто улетело бы с ветром, забирая с собой и мою веру в него.
Я взяла в руки радио и вернулась на свое сиденье. Радио было маленькое, не больше буханки. Арчи чуть подвинулся ближе, передал мне незажженную сигарету, а сам принялся настраивать радио, пока не зазвучала музыка.
На середине включилась песня «Mellow Yellow» певца Donovan, Арчи забрал у меня сигарету и воткнул в зубы, одной рукой щелкнул по зажигалке, прикрывая кончик, пока тот не загорелся. Он сделал вдох, на секунду подержал дым в легких, а затем медленно выдохнул. Передал сигарету мне, поднял пальцем мое лицо за подбородок, заглянул в глаза и улыбнулся.
– Сильно не налегай, ведь это твой первый раз, – сказал он. – Нет времени на плохое самочувствие, у нас дела.
Я коротко вздохнула, повторяя за Эмили и Уолтом, затем изо всех сил постаралась не кашлять. Получилось, но скорее потому, что в легкие не попало почти ничего. Когда Арчи передал мне сигарету во второй раз, я решила компенсировать слабину первой затяжки, и сухой дым оцарапал горло. Я закашлялась.
Арчи не засмеялся – я была ему за это благодарна. С завершением песни по машине поплыл голос ведущего радио, я слова не улавливала, но его интонация ощущалась как мерная гребля вдоль берега, там, где волны мелкие, а вода такая чистая, что видно дно. Я засмеялась от своих мыслей и поймала на себе внимательный взгляд Арчи.
– Идеальный момент для прогулки, – произнес он. – Я тут припарковался, потому что здесь за углом маленький рыночек – барахолка даже, но иногда я сюда приезжаю за пластинками. Сюда и художники приезжают, бывает интересно.
Он провел меня по маленькой улочке ко двору, который внешне был похож на заднее сиденье машины Арчи – высились стопки вещей, при первом взгляде кажущихся разрозненными, но если присмотреться, то можно было отследить историю целой жизни. Столы стояли неровными рядами – одни были заставлены коробками с пластинками, в которых люди рылись и за которые торговались, другие – репродукциями известных художников, некоторые я видела в газетах – Энди Уорхол в основном, но были и другие художники, их самобытные работы в ярких цветах и путаных стилях.
Вокруг становилось все больше людей, Арчи обхватил меня за плечи, чтобы не потерять. Мы провели, казалось, несколько часов, смеясь и изучая коробки с букинистикой, музыкой ветра из ракушек и открыток с голыми женщинами, видами Лондона и пляжами. Тут все было такое, будто кто-то взял коробку с потерянными вещами, потряс, все внутри сломалось, а затем этот некто закрыл крышку обратно, зная, что его проделку никто не заметил, а вещи сами удивительным образом соберутся в новые. Или мир казался таким после сигареты?
В итоге Арчи привел меня к фургончику с едой и заказал там кучу всего, чего я ни разу в жизни не пробовала. Мы наелись индийских блюд, и мне хотелось признаться во всем, что было на душе в моменте. Все самое важное я умудрилась оставить при себе. Начало опускаться солнце, к нам подползал вечер.
– Не хочу домой, – сказала я.
– Ладно, – согласился Арчи. – Останемся здесь.
Он улыбнулся, я подалась ближе к нему. Он подтянул меня, его руки легли на мои плечи. Арчи наклонил голову, наши лбы соприкоснулись.
– Отлично, – произнесла я. – Но я хочу остаться здесь на несколько дней, Арчи. Мне не нужен один день, просто чтобы отвлечься… Я хочу… – Слова растерялись, потому что Арчи невесомо коснулся носом моего. Его губы были в одном вдохе от моих, но он не шевелился. Ждал, что я скажу.
– Хочу обмануть судьбу. Жить своей жизнью.
И в этот момент он меня поцеловал. А целовался Арчи Фойл так же, как смеялся, – будто добрался до припева любимой песни, будто взлетал, будто влюбился по-настоящему.
Глава 27
– Я люблю Фойлов – всех, – но пока они под подозрением, – говорит Крейн. Мы все еще сидим на полу в библиотеке у камина, детектив вытягивает ноги перед собой, откидывается на локти. Дженни скрылась где-то на втором этаже, чтобы позвонить маме – она из тех людей, которые регулярно звонят маме и умудряются даже о чем-то говорить часами. И впервые в жизни мне интересно, каково это.
Снаружи начинается ураган, ветер сотрясает стекло в больших окнах, добавляя вечеру тревожности. Ночь пролетает мимо в круговороте догадок и тепла огня, но мне кажется, что между нами с Крейном настраивается какая-то связь, за которую я отчаянно хватаюсь, пока она ускользает.
– Хочу понять, что скрывают Фойлы, – продолжает Крейн. – Если Бет впустила кого-то в твой дом, мне надо знать, кого и почему. Потому что я согласен с тобой: самая правдоподобная теория – кто-то вошел с ней в то утро, какой-то план пошел не по сценарию, а Пеони Лейн попала под раздачу.
– Папка на Пеони, – произношу я. – У кого она сейчас?
Лицо Крейна мрачнеет.
– У Маркса, в участке. А что?
Я отвечать не хочу, поэтому парирую вопросом:
– Ты успел ее изучить?
– Нет, ее осматривает Маркс, он расскажет нам, как только что-нибудь найдет. Энни, что ты задумала?
– Берди приезжала к маме несколько дней назад, и мне кажется, что именно из-за нее мама одержима Пеони Лейн и так хочет заполучить ее папку. В утро своей смерти Пеони Лейн подошла ко мне и велела изучить папку Оливии Грейвсдаун. А в это же время Бет доставила мне продукты и кого-то впустила в дом.
– Чтобы тот забрал какую-то папку? Но этот человек тогда должен знать, где лежат все ключи. А ты говорила, что перепрятала их – они больше не лежат там же, где их хранила Фрэнсис, да?
– Да, – отвечаю я. – Чтобы найти ключи, надо открыть керамическую кошечку, а значит, этот человек хорошо знает меня и мои привычки.
– К тому же кто-то влез в архив и не взял папку Пеони Лейн. Ты же говорила, пропали другие папки. И у Арчи папки не было? – спрашивает Крейн.
– Там была только записка, очень личная. Я ей верю. Там написано, что все его секреты Фрэнсис знает наизусть.
В груди вдруг затягивается узел. Какие секреты от нас скрывает Арчи? Не хочу просить Крейна силой изымать желтый дневник у Арчи. Но это тоже рабочий вариант. Если он теперь главный подозреваемый в смертях Пеони Лейн и Саманты, то его ферму тщательно обыщут.
Крейн закрывает глаза; в свете огня кажется, что он то ли глубоко задумался, то ли просто хочет помолчать. Вдруг его веки распахиваются, взгляд такой, будто в голове в список дел добавился важный пункт.
– Мне пора, – заявляет он и встает. – Уже поздно, а у меня куча бумажной работы.
– Конечно, – говорю я.
Нехотя провожаю детектива к двери, но прежде чем уйти, он долго смотрит на меня. Дождь бьет по гравию под острым углом, ветер ужасно сильный.
– Я заберу папку Пеони Лейн у начальника. – Выражение лица Крейна становится ледяным. – Если ты права и в ней есть ключ к разгадке смерти Пеони, то я готов нарушить пару правил.
Лицо у него все еще серьезное, но глаза игриво сверкают. Я чувствую, как улыбка сама расползается по лицу.
– А я, как только смогу, поеду к Берди Спарроу, – говорю я. Когда его брови взлетают, добавляю: – Просто озвучиваю, на случай если ты тоже захочешь поехать, раз уж у нас образовался неофициальный союз.
Он тихо смеется и кивает.
– Тогда будем на связи, – обещает он, а затем подмигивает, так мимолетно и легко, что кажется, будто и к глазам добралась улыбка. Затем Крейн бросается сквозь дождь к машине.
Я запираю дверь, падаю на нее спиной и закрываю глаза на секунду, слушаю, как скрипит скелет дома. В таких огромных и старых зданиях, как Грейвсдаун-холл, постоянно раздаются странные шумы. У меня ушли недели на то, чтобы привыкнуть и перестать бегать к окну при каждом стуке веток о стекло или перепроверять дверные ручки по несколько раз – закрыла или нет.
Но на этот раз сердце сжимается от громкого стука где-то в глубине дома. Явно ветер что-то опрокинул. Звук повторяется, на этот раз громче, я делаю несколько шагов вперед по коридору на подкосившихся ногах.
– Дженни? – зову ее я. Ответа нет, но, с другой стороны, сочетание каменных стен и их дубовой обивки иногда заглушает любой звук – кто-то может буквально орать на втором этаже, а на первом ничего не слышно.
