Кристен Каллихан – Сладкий лжец (страница 56)
Но она не улыбнулась. Ее глаза потускнели, а прелестный рот, которым я еще не успел насытиться, превратился в ровную линию.
– Почему-то мне кажется, что ты выживешь.
Глава двадцать третья
Эмма
Я не очень хорошо восприняла отказ Люсьена. Можно предположить, что годы борьбы за успех в самом сложном бизнесе в мире сделали меня невосприимчивой к отказам. Мне говорили «нет» столькими способами, в таких резких выражениях, что услышать еще одно казалось чем-то легким.
Но в актерском деле это ожидаемо. Я просто принимала удар и шла дальше. Высоко держала голову, когда они говорили, что я слишком низкая или слишком толстая, слишком плоскогрудая, слишком молодая или слишком старая. Говорила себе, что мирюсь с этим дерьмом, потому что на конце радуги всегда есть горшочек с золотом[72]. В некоторые дни это срабатывало. В другие – нет.
Отказ Люсьена ощущался совсем иначе. Будто кулак в зубы или удар в грудь. И причинял боль.
Хуже всего то, что из нас двоих он оказался ответственным человеком, взрослым. Я совсем забыла о том, где нахожусь, кто я такая и кто он. Ничто из этого не имело значения. Я просто хотела его. Но он был прав – я приехала в отпуск, а он не желал даже пробовать завязать отношения. Мы прояснили это до того, как в дело вступили всевозможные запутанные эмоции.
Я не могла просто заниматься с ним сексом. И знала это так же, как и он. И я солгала, когда сказала ему, что не страдаю. Холодный ком неприятия и сожаления вырос в моей груди до невероятных размеров.
Он увеличился и потяжелел, когда я проснулась и обнаружила на пороге еще одну корзину с завтраком. На этот раз Люсьен постарался на славу, положив в нее мои любимые фрукты, идеально спелые, нарезанные ломтиками и сформированные в виде композиций, похожих на распускающиеся цветы; густой, сливочный свежий йогурт с золотисто-медовой глазурью и поджаренными грецкими орехами; четыре разных вида джемов и, конечно же, хлеб. Множество сладких и пикантных хлебцев на выбор.
Я отправила корзину обратно нетронутой. Мелочно, конечно, но у меня пропал аппетит. И, похоже, я не могла заставить себя есть его еду. Просто не могла. Это было слишком больно. Мною овладела злость. Я не желала, чтобы он заботился обо мне таким образом. Если я не смогу заполучить его целиком.
Мелочно, как я и сказала.
Я фыркнула и сварила себе кофе – не такой вкусный, как у него, – проглотила его, а затем пошла поговорить с Амалией. Я собиралась сказать ей, что уезжаю. Я больше не могла оставаться в Роузмонте.
Амалия написала, что находится в красной гостиной. Она услужливо приложила карту дома, что вызвало у меня улыбку. Главный дом Роузмонта был огромен, но с изящными пропорциями, из-за которых он казался если не уютным, то комфортным.
Я направилась вдоль задней террасы. Пятнистый солнечный свет мерцал под тиковыми беседками, увитыми пурпурной глицинией, которая свисала над головой, как виноград. В каждой комнате, выходившей окнами на заднюю часть дома, стояли массивные стеклянные двери, распахнутые настежь, чтобы впускать свежий воздух.
Наконец я отыскала Амалию в красивой комнате, оформленной в колониальном испанском стиле, с открытыми деревянными балками, испанской плиткой, расписанной вручную синими и золотыми цветами, и слегка потертыми оштукатуренными стенами. Амалия развалилась на большом мягком диване, обитом дамасской тканью кремового цвета. Подобно королеве, она пригласила меня войти грациозным движением запястья.
– Дорогая моя девочка, я пренебрегала тобой, не так ли?
– Вовсе нет, – ответила я, садясь рядом с ней. На квадратном журнальном столике из состаренного дуба стоял серебряный поднос с завтраком на двоих. Мой желудок болезненно сжался в знак протеста, даже слюнки потекли. Черт бы побрал этого мужчину. Он хорошо натренировал мои вкусовые рецепторы, и я боялась, что никогда не избавлюсь от желания съесть еще кусочек.
– Ну же. – Амалия наклонилась вперед и взяла изящную розовую кофейную чашечку с золотой каймой. – Поедим и поболтаем. – Она сделала паузу, как будто ей в голову пришла какая-то мысль. – Если только ты уже не поела?
– Поела, – солгала я. Я была голодна и отчаянно хотела есть, но узнала работу Люсьена. Завтрак Амалии немного отличался от моего: просто разложенные по тарелкам фрукты – без цветочных форм, – хрустящие булочки вместо различных видов сладкого хлеба, а также ломтики ветчины и сваренных вкрутую яиц. Разница между ее практичным завтраком и моим экстравагантным сотворила странные вещи с моими внутренностями.
К моему ужасу, откуда-то из глубины желудка донеслось не очень уловимое урчание. Щеки вспыхнули, но я проигнорировала этот звук и одарила Амалию извиняющейся улыбкой.
– Но я бы с удовольствием выпила кофе.
Боже, это прозвучало жалко. Будь проклят мой предательский аппетит.
К счастью, Амалия ничего не сказала, налила нам по чашке и со вздохом откинулась на спинку стула.
– Итак, что у тебя на уме? Прости меня за эти слова, но ты выглядишь расстроенной. – Ее бледно-зеленые глаза, так неприятно похожие на глаза Люсьена, изучали меня. – Что-то случилось?
– Я…
– Мами́, – раздался знакомый глубокий голос из холла, – я собираюсь в магазин…
Люсьен вошел в комнату и замер, увидев меня. Его слова оборвались, превратившись в мертвую тишину. Пригвожденная к месту его пустым взглядом, я могла только оглядываться, а мое сердце учащенно билось. Этот мужчина выглядел несправедливо красивым. Не идеальным, не безупречным, но все равно красивым.
Теперь я знала, каково это – ощущать его на своей коже, во рту. Я видела выражение его лица, когда он кончал, слышала звуки – эти глубокие, мучительные стоны удовольствия, – которые он издавал. И Люсьен знал то же самое обо мне. Он превратил меня в тяжело дышащее, нуждающееся нечто своим ртом и руками.
Между нами повисло знание, густое и удушливое, будто дым. Мы никогда больше не сделаем ничего подобного. Все закончилось еще до того, как по-настоящему началось.
Взгляд Люсьена стал глубже, в нем появилось нечто похожее на сожаление – или, возможно, на извинение, словно именно эта мысль промелькнула у него в голове. Или, может, это то, что я хотела увидеть. Я уже ничего не понимала.
Он с трудом сглотнул, горло напряглось. Затем Люсьен моргнул, словно пытаясь вынырнуть из тумана.
– Привет.
Я сразу поняла, с кем он разговаривает.
Губы онемели и стали неуклюжими, но я ответила:
– Привет.
Прекрасно. Вот до чего мы дошли.
Он проворчал что-то, переминаясь с ноги на ногу, как человек, решающий, что лучше – остаться или сбежать с места происшествия. Приняв решение, он опустил руки ниже на бедра.
– Ты не съела свой завтрак.
Мой взгляд сузился, внутри вспыхнуло раздражение.
– Нет, не съела.
Черта с два я стала бы объясняться. Я слишком хорошо осознавала, что Амалия сидит рядом со мной. И бросила на Люсьена быстрый взгляд. Как он посмел выдать меня перед Амалией? В ответ он посмотрел на меня с явным упрямством, словно мог каким-то образом заставить меня съесть его еду. Жаль, но те дни прошли.
Он снова моргнул, и у меня возникло странное ощущение, что он принимает удар на себя. Но затем выражение лица Люсьена окаменело, и его внимание переключилось на Амалию.
– Я получил твою записку о винах. Тебе они нужны на сегодня?
Амалия, которая во время нашего разговора хранила задумчивое молчание, снова оживилась.
– Да, дорогой. Будь так добр. – Я понятия не имела, о чем они говорят, да и мне было все равно. Я больше не собиралась совать нос в их жизни. – Тина напрашивалась погулять. Может, ты сможешь взять ее с собой?
Люсьен взглянул на меня, и этот краткий проблеск внимания тут же пробежался по моей коже. Но длился он недолго. Люсьен сосредоточился на Амалии, и единственным внешним признаком ощущения моего присутствия была жесткая линия его подбородка. Я стала для него такой же помехой, как и он для меня.
– Я возьму ее. – Он снова взглянул на меня, как будто хотел что-то сказать. Но сказал не мне: – Вернусь через пару часов.
Он заколебался, остановившись на пороге комнаты, его широкие плечи напряглись. И меня пронзило острое чувство печали. Я мельком посмотрела на Люсьена, и это заставило меня почувствовать себя живой – знание, что я могла подразнить его, что он делал все, что было в его силах. Что мне удавалось рассеять тьму в его глазах.
Теперь он просто скользнул по мне взглядом, безличным, отстраненным.
– Эмма.
– Люсьен. – Это прозвучало так неестественно, что я внутренне съежилась. Но я сохраняла нейтральное выражение лица. Даже вежливое. И это ощущалось ужасно.
Мы обменялись самыми неловкими кивками на свете, и он ушел, унеся всю жизнь из комнаты. Вот почему мне следовало уехать. И вот почему он был прав: стало бы хуже, если бы мы пошли дальше.
Но я по-прежнему не могла заставить себя это сделать. Еще нет.
Амалия подождала минуту, возможно, чтобы убедиться, что Люсьен ее не услышит, а затем повернулась в мою сторону. Я приготовилась к ее вопросам, но она просто отхлебнула кофе.
– Итак, какие у тебя планы на день?
Я забилась в угол дивана.
– Я взяла напрокат машину, чтобы съездить в Лос-Анджелес.
Ее идеально подведенные черные брови изогнулись дугой.