Криста Ритчи – Тепличный цветок (ЛП) (страница 32)

— Я засеку время, — говорит мне Салли. — Каков был твой первый рекорд?

— Ты, бля, знаешь все мои результаты, — он всегда рассказывал о них детям в лагерях, злорадствуя над моей скоростью восхождения каждый год. А затем, когда мы оба работали инструкторами, этот хрен рассказывал об этом профессионалам. А тогда, когда мы сами стали профессионалами, он стал рассказывать об этом каждому, кто был готов его слушать.

— Напомни мне, — говорит он.

Я опускаю руку в мел, а затем начинаю взглядом прокладывать маршрут наверх, чертов обрыв скалы покрыт кучей трещин и дерна.

— В первый раз я взобрался на эту гору, потратив на это гребаный час тяжкой работы, — отвечаю я ему.

— А какое твое последнее время восхождения?

Я хлопаю ладонями, отряхивая лишний мел.

— Шесть минут, тридцать восемь секунд.

Знаю, Салли сейчас улыбается. Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы знать это.

— Увидимся наверху.

Мои губы растягиваются в улыбке.

И я взбираюсь.

* * *

Я не смотрел на свой секундомер, пока Салли засекал мое время, но восхождение ощущается иначе, чем год назад, когда я в последний раз одолевал эту гору. Я чувствую себя легче, свободнее. Сильнее.

Я уже у вершины, цепляюсь за скалу, моя рука скользит по самой маленькой расщелине горы, ее глубина столь незначительна, что я могу просунуть и зацепиться лишь кончиками пальцев. Я поддерживаю свое тело этим единственным захватом, пока тянусь к следующему выступу, месту, где стыкаются два камня.

Я двигаюсь быстро, не останавливаясь, чтобы перевести дух или обдумать альтернативные пути подъема. Вот, к чему я, вашу мать, стремлюсь и потому просто делаю это.

Мои мышцы натянуты, каждый дюйм моего тела задействуется, пока я принимаю новое положение. И в этот момент я должен удерживать все свое тело на двух пальцах. Я нахожу подходящую основу, чтобы перенести свой вес.

Бросаю один или два взгляда вниз и усмехаюсь. У меня нет проблем с высотой. А еще я знаю, что если упаду, то умру, но люди не осознают, каким уверенным я себе ощущаю. Если бы я не считал, что способен сделать это, то не делал бы.

— О мой бог, у него нет веревки! — слышу я пронзительный женский крик, становящийся громче, по мере того, как я приближаюсь к вершине. На ней надет шлем, а возле женщины стоит ее инструктор, помогающий ей пройти этот сложный маршрут.

— Я знаю, — говорит Салли, все еще сидя на краю утеса. — Это мой друг, — его улыбка растягивается буквально от уха до уха.

— Он сумасшедший, — говорит другой мужчина.

— Он профессионал, — поясняет им инструктор. — Вам же я не советую пока что даже думать о свободном сольном восхождении.

И затем я одолеваю последние десять футов, это самая простая часть склона. Мои мышцы почти не болят. У меня осталось еще много сил, и это подкрепляет мою гребанную уверенность двигаться к взятию поставленных целей на Йосемити.

Я подтягиваю свое тело на выступ рядом с Салли. Люди просто наблюдают за мной, и я пытаюсь не устанавливать ни с кем зрительный контакт, на случай если они интересуются знаменитостями, реалити-шоу и другим подобным дерьмом. Возле инструктора собирается несколько человек, выглядя так, словно они не собираются к нам подходить.

Я поворачиваюсь к Салли, на лице которого играет дурацкая улыбка.

— Что? — спрашиваю я.

Он расстегивает молнию своего рюкзака и достает заранее купленный торт, во время восхождения вся белая глазурь размазалась по пластиковой крышке контейнера.

— Здесь была надпись: Покори эту сучку, — он снимает крышку и тыкает пальцем в глазурь. — Предполагаю, сейчас это больше похоже на Расчлени этот зуд,(Игра слов Climb-Limb/Покори-Расчлени и bitch-itch/сучка-зуд — прим. пер.) — он усмехается. — Но знаешь, это даже лучше.

Трудно шутить, когда вас охватывают столь странные чужеродные эмоции. Я сжимаю плечо друга.

Он похлопывает меня по спине, а затем кивает на торт.

— Кстати, эта половина моя. Ты можешь взять половину с зудом, — он использует пластиковую вилку, чтобы разделить торт надвое.

Сначала мы едим молча, глядя на роскошный вид на карьер. До меня доносятся крики ужаса и возбуждения, когда парень прыгает с одного зубчатого утеса в плещущуюся в карьере воду.

После затяжной тишины, Салли говорит:

— Ты не спросил о своем времени.

Я знаю, что оно побило мой предыдущий рекорд. Я мог ощутить это в тот момент, когда осталось всего тридцать футов до вершины.

— Ровно шесть минут? — спрашиваю я его.

Он качает головой, улыбаясь.

— Пять сорок.

— Черт, — реально крутой результат. Я оглядываюсь на вершины деревьев. У меня перед глазами пролетает мой прогресс, мои путешествия с тех пор, как я был любопытным шестилетним мальчишкой, затем панком подростком, и заканчивая временами, когда я стал решительным зрелым молодым человеком. Думаю, с самого начала Салли планировал именно это.

- Итак, ты вероятно гадаешь, зачем Салли притянул меня на вершину этого утеса и подает мне торт?

— Не совсем, — отвечаю я.

Он улыбается.

— За исключением твоего сквернословия и того запугивающего сердитого взгляда, что ты любишь бросать на людей, ты, Рик, вероятно, самый лучший человек, которого я знаю. А мне уже двадцать пять лет, — он смеется. — Для альпинистов, это чертовский длительный срок жизни. Я уже приблизился к отметке середины моей жизни.

Я хватаю его бутылку воды и делаю глоток. Затем вытираю рот рукавом свой футболки.

— Я мил только с тобой, потому что ты носишь мое снаряжение, когда мы поднимаемся вместе, и ты меня страхуешь. Если я тебя разозлю, то ты можешь психануть и перерезать мою долбанную веревку.

Он фыркает.

— Верно. Но я не поверил в это ни на секунду.

— Почему? — спрашиваю я на этот раз серьезно. — Ты всегда оберегаешь меня от чертового падения.

— Ага, и я предельно уверен, что я единственный человек, который делает это для тебя не зависимо от того, взбираешься ли ты на гору или нет. Я знаю, что ты прошел через кучу дерьма, связанного с твоим братом, и у тебя все еще находится время для других людей и этого вида спорта, — Салли имеет в виду, что я нахожу время встречаться с ним.

Я киваю.

— Ага, — говорю, не зная, что еще сказать.

— Я помню, когда мы были в Ланкастере, и ты рассказал мне, что у тебя есть брат, — он качает головой. — Это, кажется, было так давно.

Мой взгляд мрачнеет, когда вспоминаю тот день. Я был слишком сердит, чтобы взбираться на гору, и тогда, в один из немногих раз, я открылся Салли и рассказал о моей семье. Я говорил о ней отнюдь не в светлых тонах. Я орал. И единственный человек, который услышал боль в моем голосе был мой друг по летнему лагерю.

— Я назвал его чертовым бастардом.

Салли бросает на меня взгляд.

— Нам было по пятнадцать. Мы злились, — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего такого. — Имеет значение лишь то, что ты сделал потом. Ты совершил ошибки, но исправил их, это и есть жизнь.

— Если мы допускаем ошибки на горе, Салли, то умираем.

— Ну вот, я тут метафоры придумываю, а ты говоришь все прямо в лоб, — он качает головой и смотрит на меня с притворным укором. Поднимая кусок торта, он делает вид, что собирается размазать его по моему лицу. И вот так просто мы уходим от этой темы. Наша дружба — это самые простые отношения, которые у меня когда-либо были.

— Сделаешь это, Салли, и я сброшу тебя с этой чертовой скалы, — мы все еще сидим на краю и если начнем бороться друг другом, то можем быстро кончить.

— Я просто собирался тебе сказать, чтобы ты взял кусочек торта Дэйзи, — он окунает свой палец обратно в глазурь и слизывает ее. — Я никогда не видел, чтобы какая-то другая девушка так таяла от одного лишь торта, как она.

Я брал ее с собой в зал, чтобы научить основам скалолазания, и Салли как раз был там, инструктируя двух парней десятилеток. Я никогда бы не смог работать, как он, инструктором на полный день. Не могу сдержаться и не высказать все, что думаю, когда люди выкладываются не на все гребанные сто процентов, но в целом меня не удивляет эта моя особенность. В тот день Салли поехал с нами в кафе после своей смены, и Дэйзи съела три куска торта, все три шоколадные.

— Она не в Филли, — говорю я ему. Он не следит за сплетнями, так что не знал, что моя подруга уехала на Неделю моды. — И она не ест сладостей уже около месяца. Вероятно, Дэйз пустила бы слюнки, если бы ты измазал тортом ее лицо.

— Ауу, — говорит он. — Бедная девочка. Где она?

— Работает моделью в Париже.

Он присвистывает.