Крис Таллик – Наши тонкие струны (страница 11)
«Не обращай внимания, Маш, – как будто советует Крис. – Помнишь нашу песню? Пусть они все говорят, что ночь будет вечной. В общем, пусть говорят что хотят… Мы будем играть по их правилам и все равно победим».
«Ты веришь?»
«Я верю».
«А я буду верить тебе».
«Держись, – неслышно шепчет Крис. – Ты супер».
Бледные машкины щеки заливает легкий румянец, и от этого она становится еще красивее. Только это хрупкая, эфемерная, ускользающая красота, точно как ее голос – ломкий, почти мальчишеский, и такой же недолговечный: кажется, вот-вот последняя волна мутации проедет танковыми гусеницами по связкам и уничтожит всю эту прелесть навсегда.
Говоря проще – от Маши сейчас глаз не оторвать.
– Девушки, спокойнее! – сердится Фил Филиппович. – Глаза таращить перестаем! На сцене смотрим только на дирижера! То есть на меня. Пока программу худсовету не сдадим – никакой личной жизни!
– Да мы поняли, – говорит Крис за всех.
017. Больше не делай так
В темных кулисах перед сценой Крис сталкивается нос к носу с гармонистом. Он совсем молоденький, светленький и голубоглазый. И где Фил такого откопал, думает Крис. И как он его прослушивал.
Гармонист замирает и хлопает глазами, как старинная немецкая кукла.
– Тебе чего, Серега? – спрашивает Крис.
– Да я просто… это…
– Не тяни, мне еще гитару подстроить надо. Тебе-то хорошо, твой ящик всегда в тонусе…
– Ага, конечно, – обижается Серега. – Аккордеон – очень сложный инструмент. Там строй даже от давления воздуха зависит… плюс когда холодно, язычки замерзают… да еще, блин, неодинаково – одни больше, другие меньше…
– Прекрати, – машет руками Крис. – Язычки у него. Чего сказать-то хотел?
– Н-ну… я попросить хотел. Ты когда соло в романсе играешь, стой лицом ко мне. Ну, или вполоборота. Чтоб я аппликатуру видел. Я поведу второй голос контрапунктом, офигенно будет.
– Тебя Фил сожрет заживо за такие финты. Он перед комиссией знаешь как трясется?
– Да наплевать. Зато хоть услышим, как это все звучит в большом зале. Может, в последний раз.
Вот здесь Крис смотрит на него с интересом.
– Ладно, – говорит она. – Я поближе встану. Будешь видеть гриф. Это все?
– Ну и вообще. Успешно тебе отыграть.
– И вам того же.
Крис шутливо протягивает ему руку, он – легонько пожимает. Подушечки у него на пальцах упругие, но не грубые. Стучать по клавишам не так тяжело, как по струнам. Ну, или это гитаристы так думают?
Он перебирает ее пальцы, будто пересчитывает. Хоть и неловко, зато очень нежно.
Крис жмурится от удовольствия. Ч-черт. Нужно остановиться.
– Больше не делай так, – просит она.
– Почему?
– Ты все равно не умеешь.
Далеко по коридору, за серегиной спиной, хлопает дверь. Там музыканты выходят из гримерки. Серега беспомощно оглядывается.
– Я могу научиться, – говорит он.
– Ты даже не знаешь, что бывает дальше.
Сергей краснеет на глазах.
– Ты мне покажешь, – говорит он. – Основные… аккорды…
– Дурачок. Иди переодевайся. Смотри, ваши все уже в костюмах.
Непонятно почему, но Сергей улыбается. Радуется, что его дурачком назвали? Интересно, фольклористы все такие?
Он разворачивается и уходит. Крис разминает пальцы правой руки. Медленно подносит ладошку тыльной стороной к губам. Она еще чувствует на своей коже чужой запах. Еле заметный запах сигаретного дыма, выдохшегося парфюма, мальчишеского тела – или еще чего-то такого, древнего и дикого. Это странное ощущение.
Это неизлечимо.
018. Юные таланты
Комиссия – трое скучных мужиков чуть постарше Филиппа Филипповича. Господин Пехтерев явно самый главный. Особенно если судить по марке часов.
Комиссия занимает кресла в шестом ряду. Там для нее накрыт скромный столик, да и сцена как на ладони.
Сцена эта вытянута в сторону зрительного зала наподобие подиума. На ней можно проводить даже модные показы, а уж ВИА «Молодость» разместится тут с легкостью и удобством.
Первыми, потупив взоры, на сцену выплывают девчонки. Белоснежные атласные платья местами скрывают особенности фигуры, а местами подчеркивают. Лебединую походку оттачивали два дня. С этой целью просмотрели даже старинное видео валютного ансамбля «Березка».
Маша Талашева выходит последней. Ее белая масочка, как ни странно, не выбивается из общего ряда. Темные косички (привет, девочка Уэнздей!) Филипп Филиппович велел спрятать под шелковую косынку, тоже белую, и теперь Маша неуместно напоминает суровую Снежную Королеву с эскортом из толстеньких пингвинов. Хотя пингвины в тех широтах и не водятся.
За Снежной Королевой появляются и парнишки. Они – в льняных штанах и рубашках-косоворотках, расшитых алым шелком. Фил, особо не заморачиваясь, скупил целый магазин белорусской одежды. Алые сафьяновые сапожки нашлись в театральном гардеробе. Выходит и Есенин (такое погоняло дали безответному Сереге). Рубаха на нем и вправду красная, атласная, и зеленый аккордеон на широком ремне дополняет образ.
Следом за всеми выходит и Крис. На ней – вытертые голубые джинсы и синяя клетчатая ковбойка. Это – неожиданный кантри-стайл, но Фил одобрил. Нагло-рыжий американец «Гибсон» поверх белого лебединого платья смотрелся бы и вовсе возмутительно.
А так вроде и ничего.
Фил Филиппыч занимает дирижерское место. Кланяется залу. Поворачивается тылом к комиссии и незаметно нажимает кнопку на пульте. В громкоговорителях что-то щелкает, и звучит фонограмма-минусовка – да так мощно, что мужчины в шестом ряду переглядываются.
«
Для Маши первые номера проходят как во сне. От оркестровой фонограммы у нее болят уши. Она ведет свою партию альта, не особо выкладываясь и не напрягая горло. На самом деле так и задумано. Торопиться некуда.
Пока что ВИА «Молодость» отрабатывает обязаловку. После боевиков Пахмутовой приходит черед современных композиторов. Местную повестку закрывает хит из 90-х: «Город, которого нет» с занудным гитарным соло. Потом парни на два голоса поют «Вдоль по Питерской», а девчонки заводят жидкий хоровод вокруг гармониста, у которого от их действий кружится голова.
Наконец движуха стихает. Комиссия прикладывается к коньяку.
Пора исполнять мегахит «Валенки»! Одна из певиц незаметно скидывает туфли и радостно шлепает босиком. Ну как босиком? Видно же, что под чудо-платьем у нее темные колготки.
Осталось примерить валенки.
Стоя на одной ноге, как цапля, девица вдруг теряет равновесие. Хватается за воздух. Поскальзывается на паркете. Роняет чертов валенок и в следующее мгновение уже сидит на полу в задранном платье и с выпученными глазами. Личная жизнь на сегодня отменяется. Какой уж тут милый, с отбитым-то копчиком!
Шестой ряд взрывается смехом. Еще один плюс в ведомость.
Теперь – романс о звезде, которая будет гореть над могилой. Маша поет в одиночку. Она приспускает маску и прячет лицо за микрофоном. Крис аккомпанирует на гитаре с розовым бантом.
И никакая это не цыганщина. Просто грустная песня о любви… и о смерти. С неуклюжим старомодным текстом. Но от души.
«
И вовсе это не про любовь. Это же романс бедного музыканта. Неужели не ясно? Любовь рождается и умирает, и приходит снова, и только твоя звезда продолжает тебе светить из далекой неведомой галактики. Подмигивает, и мерцает, и транслирует сигнал, который ты все равно не расшифруешь.
Звезда твоей мечты. Звезда славы. Холодный красный карлик! Сколько поколений певцов молились ему, и скольких он убил, ослепив лазерным лучом, – об этом лучше не думать.
Маша старается не вслушиваться в текст. Иногда это помогает. Иначе она бы расплакалась на первой же репетиции. Как когда-то давно, в Архангельске, когда слушала ночное радио: