Крис Муни – Тайный друг (страница 25)
— Когда вы были там в последний раз?
— Туда уже много лет никто не спускался.
— Может быть, нам придется обыскать клинику. Я хочу, чтобы вы и ваши люди помогли нам.
— Вы хотите, чтобы мы помогли вам обыскать
Дарби смотрела на фотографию молодой женщины. Неужели она находится где-то здесь, в больнице? Жива ли она? Не ранена ли?
— Прошу вас, мистер Рид, оставайтесь в этой комнате, пока я не вернусь.
Дарби, держа пистолет в вытянутой руке, медленно продвигалась вдоль стены. Над ней, на противоположной стороне, люди Брайсона выбивали двери камер в поисках Малколма Флетчера. Она сомневалась в том, что им удастся найти его. Бывший федеральный агент в совершенстве овладел искусством уходить от наблюдения. Его не могли поймать вот уже два десятилетия.
Тим Брайсон стоял в конце коридора, и пар от его дыхания клубился в луче фонаря, укрепленного под стволом пистолета, девятимиллиметровой «беретты». Она заметила, что Брайсон смотрит на нее, и кивнула на пустую комнату. На окне была установлена решетка, а разбитое стекло удерживала на месте проволочная сетка. На подоконнике лежал снег.
— Думаю, мы должны организовать поисковую партию, — заявила Дарби.
— Вы думаете, женщина с фотографии ждет нас где-то здесь?
— Он хотел отвести нас вниз. Полагаю, нам придется все осмотреть самим.
Брайсон на мгновение задумался. Потом выругался.
— Может быть, вы и правы, — сказал он. — Я организую поиски. Осмотрите комнату и возвращайтесь в лабораторию. Я хочу знать, что задумал этот сукин сын!
Глава 32
Подсвечивая себе фонариком, Малколм Флетчер осторожно пробирался по коридору, доски пола в котором окончательно прогнили. Он находился очень далеко от полиции Бостона.
Флетчер обладал прекрасной зрительной памятью. Он помнил планировку клиники еще с прошлой жизни, когда бродил по ее коридорам в ранге специального агента недавно сформированного в составе ФБР Отдела поведенческих реакций.
В тысяча девятьсот сорок шестом году ураган «Эдна» повалил один из массивных дубов, что росли перед входом в здание. Дерево рухнуло прямо на крышу, проломив ее, и падающие обломки повредили почти все этажи. Учитывая заоблачную стоимость ремонта, Совет директоров решил попросту заложить проход на пострадавшие участки, отрезав их от остальной клиники.
Когда пожар в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году, вызванный замыканием электропроводки, привел в негодность бо́льшую часть помещений в крыле «Хауторн», клиника уже находилась в собственности государства. Законодатели, почуяв запах наживы, быстренько выставили территорию на продажу. Но историческое общество, вознамерившись спасти клинику, которую многие считали памятником истории, причем последним в своем роде, принялось рассылать петиции и даже в судебном порядке добилось запрета на продажу. Потенциальных покупателей отпугнула угроза значительных юридических издержек и перспектива длительного судебного разбирательства.
В течение двадцати восьми лет лечебница пустовала, заброшенная и никому не нужная, и за это время долгие зимы Новой Англии нанесли необратимый ущерб полам и стенам — они сгнили и покрылись плесенью. Так что теперь, чтобы попасть на верхний этаж, требовалось недюжинное терпение и ловкость, настолько серьезными оказались разрушения.
Флетчер скользнул в комнату с разбитыми окнами. Вынув из кармана сотовый телефон, он поймал сигнал и набрал номер Джонатана Гейла.
— Полагаю, я знаю, кто убил вашу дочь, — сказал он в трубку.
Дарби оставила свой автомобиль незапертым. Ее чемоданчик судебного эксперта лежал в багажнике. Рид связался по рации с Кевином, молодым человеком в пикапе, припаркованном в конце дороги, и попросил его достать оранжевый кейс из багажника и принести его в крыло «С», что тот и сделал часом позже.
Дарби сфотографировала комнату, но потом решила, что для дальнейшей работы в помещении ей нужна помощь. Она уложила фотографию женщины и статуэтку в пластиковые пакеты для вещественных доказательств и из машины позвонила Купу.
— Флетчер оставил нам два подарочка, — сообщила ему Дарби. — Фотографию и — только представь себе! — статуэтку Девы Марии. Я почти уверена, что статуэтка точно такая же, как и те, что мы обнаружили у Гейл и Чен.
— Мы знаем, где или как специальный агент «Лазутчик» заполучил статуэтку?
— Нет, не знаем.
— Тогда зачем ему понадобилось вызывать тебя в заброшенную клинику? В чем тут смысл? Он вполне мог прислать фотографию и статуэтку по почте.
— Это не столь драматично.
— Согласен.
— Быть может, Флетчер хочет, чтобы мы раскопали нечто особенное именно об этой комнате. Он намеренно оставил фотографию и статуэтку внутри палаты-камеры, в которую помещали лиц, совершивших насильственные преступления, — той же самой, в которой днем побывал он сам.
— Сколько, ты говоришь, клиника пребывает в нынешнем заброшенном состоянии?
— По меньшей мере тридцать лет, — сказала Дарби. — А уж двадцать — так почти наверняка.
— И ты надеешься, что сумеешь узнать имена пациента или пациентов, которые занимали эту конкретную палату? Могу лишь пожелать тебе удачи.
— Увидимся через час.
Сидя за рулем, Дарби раздумывала над прощальными словами Купа.
Когда «Синклер» закрылся, самых опасных преступников, скорее всего, перевели в другие психиатрические лечебницы. Шизофреников, людей, страдающих раздвоением личности или маниакально-депрессивным синдромом, наверняка обследовали, а потом, вследствие постоянно сокращающегося финансирования на лечение психических заболеваний, перевели в разряд амбулаторных больных и буквально вытолкали обратно на улицу.
Их личные дела странствовали по анналам системы охраны психического здоровья долгие десятилетия. И отыскать историю болезни отдельного пациента, пусть даже имя его известно, будет потруднее поисков пресловутой иголки в стоге сена.
Куп ожидал ее в офисе.
— Где Кит? — первым делом поинтересовалась Дарби.
— Он уехал домой пообедать с женой и детьми, а потом вернется в лабораторию, чтобы помочь нам обработать комнату. Но сначала давай взглянем на фотографию.
Сделав собственные снимки, Куп принялся изучать бумагу. На ней отсутствовали какие-либо пометки или отличительные признаки.
— Судя по прическе и одежде женщины на фотографии, я бы сказала, что она сделана в начале восьмидесятых, — заметила Дарби. — Чем ты собираешься обрабатывать бумагу?
— Нингидрином, смешанным с гептаном, — ответил Куп, включая вентилятор.
Дарби надела защитные очки и респиратор. Куп, натянувший на руки нитриловые перчатки, обработал спреем обратную сторону фотографии. Она стала пурпурно-фиолетовой. Оба принялись внимательно рассматривать бумагу, ожидая, пока нингидрин вступит в реакцию с аминокислотами, оставленными прикосновением руки человека.
Отпечатков пальцев не было.
Куп обработал распылителем края фотографии с лицевой стороны.
— Отпечатков нет и здесь, — заметил он. — К счастью, мы и так знаем, кто он такой.
Глава 33
Ханна Гивенс сидела на краешке кровати, держа на коленях поднос с едой — гренки и яйца, — который мужчина по имени Уолтер Смит оставил на выдвижном сервировочном поддоне-раздатчике. Часов и календаря у нее не было, но это был уже ее второй по счету завтрак. Так что сегодня должно быть воскресенье.
В ее комнате не было окон, но света хватало с избытком. Помещение освещали две симпатичные лампы в стиле «тиффани»: одна стояла на тумбочке возле кровати, а другая на небольшом журнальном столике, заваленном потрепанными номерами журналов «Пипл», «Стар», «Ас», «Космополитан» и «Гламур».
Но самым интересным предметом обстановки оказался большой, белый, изысканно украшенный шкаф. Висевшие в нем блузки были маленького и среднего размера. Ханна носила большой, двенадцатый размер. На дне аккуратным рядком выстроились туфли от разных дизайнеров — «Прада», «Кеннет Коул» и две пары от «Джимми Шу», все шестого размера. Ханна же носила десятый. Совершенно очевидно, что и блузки, и обувь ей не предназначались.
Думая об одежде и журналах с потрепанными страницами, Ханна снова задала себе вопрос: а не жила ли здесь раньше другая женщина? Если жила, что с ней случилось? От мыслей об этом в животе у Ханны возникло неприятное, холодное, сосущее ощущение.
Она поплотнее завернулась в стеганое ватное одеяло, хотя в комнате было тепло. Страх никуда не делся, но, по крайней мере, он больше не держал ее в заложницах. Он затаился где-то в глубинах рассудка, и по какой-то ей самой непонятной причине девушка не испытывала потребности кричать или плакать. Наверное, она просто уже выплакала все слезы.
Проснувшись в первый раз в абсолютной темноте, Ханна, несмотря на головокружение, на какой-то краткий миг поверила, что находится у себя дома. Но потом воспоминания о случившемся обрушились на нее ледяной волной. Она вскочила с кровати и бросилась вперед, вслепую, ничего не видя в темноте, натыкаясь на мебель… Страх подчинил ее себе, превратившись в истерику, и она закричала. Она кричала до тех пор, пока не сорвала голос.
Наконец она нашла в себе силы успокоиться хотя бы немного и принялась обшаривать комнату так, как на ее месте поступил бы слепой: медленными, осторожными шажками; вытянув перед собой руки и ощупывая каждый предмет, чтобы определить его размер и форму. Так, вот это стол. Здесь стоит кресло — кожаное, судя по гладкой, прохладной обивке. Ага, это тумбочка… А это что? На ощупь, похоже, настольная лампа. Она нашла выключатель и включила свет.