Крис Макдональд – Актер (страница 1)
Крис Макдональд
Актер
Сэйди и Отису
Не бойтесь отдаться любимому делу, но никогда не растворяйтесь в нем.
Акт I
Сцена 1
Тогда я этого еще не понимал, но призрака я пробудил сам, своими руками – в ту ночь, когда увидел висящее над нашей кроватью тело Луанны. Я несся через лес, не разбирая дороги, с одной только мыслью: если поторопиться, успею ее спасти. Споткнулся об узловатые корни, рухнул в сухие листья; легкие горели, как после марафона. Я распахнул дверь хижины, и из груди вышибло весь воздух. Не успел. Я понял это сразу, но все равно подскочил к кровати, выхватил нож и перепилил веревку, а потом долго держал тело на руках, тряс, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, прятал лицо в подоле ее платья. Но Луанна умерла. Я опустил тело на пол, задрал голову на дыру в крыше, через которую виднелись звезды, освещающие хребет Уосатч, и заревел, взывая к Богу, в которого не верил. Потом рухнул на колени, но, хотя тело мое продолжало сотрясаться от рыданий, я уже понимал, что это безнадежно. Посотрясавшись у изножья кровати еще немного, я поднял глаза на своего учителя, Джонатана Дорса. Его лицо напоминало посмертную маску.
Я сел на корточки, и реальность приобрела четкие очертания, словно кто-то подкрутил линзу. Над головой нависла камера. Лампы на штативах, как осадные орудия, били в меня лучами света. За ними, занимая все свободное пространство хижины, толпилось без малого двадцать человек, одетых во все черное. Кульминационную сцену «Человека из леса» начали снимать в десять утра. Теперь была полночь. Джонатан буркнул что-то моему менеджеру, Ванессе, и та попросила съемочную группу выйти. Хижина быстро опустела, остались только Джонатан, Несс и я.
Джонатан медленно подошел к кровати – каждый шаг сопровождался отвратительным скрипом половиц, заставляя меня морщиться, – выволок из-под стола деревянный стул и сел; его лысая голова нависла над безжизненным лицом манекена, играющего Луанну.
– Та ночь в Консерватории, – сказал он.
– Знаю.
– Настоящий подарок для этой сцены.
Я посмотрел в его крабьи глаза.
– Так используй его, – сказал он, отсекая каждое слово, словно скальпелем. – Вернись туда.
Я зажмурился, даже дышать перестал от мысли, о чем он просит, и попытался вернуться в ту ночь двадцать с лишним лет назад, в темные залы моей альма-матер. Невидимые руки тянули меня по коридору, манили в открытые двери Зала № 1.
– Запах, – произнес Джонатан.
Пыль, растопленный воск. У меня затряслись руки – куда там фальшивым слезам, которые я только что давил на камеру. Хорошо. То что нужно.
– Музыка.
В ушах зазвучал хор, реквием из динамиков, закрепленных на бетонных колоннах главного репетиционного зала.
– Теперь смотри.
Я помотал головой.
– Надо.
Стоило мне представить полутемную сцену Зала № 1, как его голос куда-то уплыл; не открывая глаз, я повернулся к свисающему с потолка обрывку веревки, с которой срезал манекен.
– Для него это слишком, Джонатан, – сказала Ванесса.
– Не встревай! – прорычал я на среднезападный манер голосом своего персонажа, Харрисона.
– Капец, – выдохнула она и, шурша утепленной паркой, вышла из хижины.
– Перенеси его сюда, – сказал Джонатан. – Иначе ничего не получится.
Я распахнул глаза и увидел над кроватью тело – другое тело, тело из той ночи двадцать лет назад. В глазах защипало и отчаянно захотелось отвернуться, но Джонатан был прав: я должен был это увидеть.
– Вспомни, что ты сделал, – прошелестел он.
Я закусил губу, стиснул в руках пропитанные искусственной кровью простыни, и желудок скрутило от боли, словно лопнул какой-то орган. Джонатан задвинул стул на место. Где-то отрывисто прозвучала команда. В хижину хлынула съемочная группа.
– На исходные!
Несколько секунд – и меня вновь окружили люди; мне поправили грим, Луанну снова подвесили над кроватью. Но сам я оставался в Консерватории и, до крови закусив губу, пытался удержать боль внутри в ожидании нужного момента. Кто-то – должно быть, ассистентка Несс – подвел меня к двери. Пришлось собрать все силы, чтобы не броситься ей на шею, умоляя увести меня отсюда. Но шестеренки уже завертелись, и машина, моя возлюбленная и мучительница двух последних десятилетий, пришла в движение.
– Звук.
– Звук идет.
– Камера.
– Камера идет.
– Начали.
Спустя несколько часов я все еще был в хижине. Мне разрешили остаться на ночь – провести свои ритуалы, попрощаться с персонажем. Я вытер с пола искусственную кровь, сложил костер, чтобы сжечь манекен. Потом сбрил фронтирную бороду Харрисона, и в облупленном зеркале в углу хижины проступило незнакомое лицо – лицо Адама. Юноши, с которым мы, возможно, когда-то были знакомы.
Финальный дубль Джонатан оставил без комментариев, из чего я заключил, что справился. Когда мы закончили, вся команда, не сговариваясь, разразилась аплодисментами. Это была моя последняя сцена в фильме. Брайс, режиссер, обнял меня за плечи и выдал целую речь. Радостные возгласы, свист. Я словно стоял перед расстрельной командой. От меня ждали реакции – слов благодарности, ответных аплодисментов, да хотя бы улыбки. Но после возвращения в Зал № 1 изображать радость было все равно что ходить со сломанной ногой. После съемок я всегда дарил съемочной группе какие-нибудь памятные подарки, чтобы расстаться с коллегами по площадке на хорошей ноте, показать, как ценю нашу совместную работу. Это не могло загладить моего поведения на съемках, когда, вжившись в роль, я напрочь игнорировал их существование, но мне важно было, чтобы они понимали: что бы я ни делал ради подготовки к роли, каким бы странным или отталкивающим ни казалось мое поведение, мы собрались с одной целью: создать выдающееся кино.
Избавившись от бороды и укоротив волосы, я подумал, не залезть ли в металлическую ванну, все еще наполненную водой, но вместо этого завернулся в плед и вышел, сел у костра и начал впитывать лес в последний раз, пока во рту не появился привкус древесного сока. В груди уже сгущалось чувство утраты; в пространстве, которое прежде заполняла жизнь Харрисона, теперь зияла дыра. Манекен в костре издал высокий протестующий писк. Я вгляделся сквозь дым в огромные, как у диснеевской принцессы, глаза и инопланетные скулы – точная копия, снятая с лица моей коллеги по площадке, Эмми Рид, – и осознал, как сильно буду по ней скучать.
Эмми была на целых пятнадцать лет моложе, но тоже окончила Консерваторию и применяла в работе те же методы, что и я, благодаря чему между нами образовалась связь, какую редко встретишь на площадке. Бо́льшую часть съемочного периода мы не выходили из ролей: делали упражнения, охотились, чистили снег, а как-то раз две ночи кряду после целого дня съемок чинили крышу хижины под проливным дождем. Постепенно между нами зародилась та особая близость, которую актеры, бывает, упоминают в интервью, но не могут как следует описать: не то брат и сестра, не то бывшие любовники, решившие остаться друзьями. Но съемки закончились. Теперь мне предстояло снова стать собой, и пускай я знал, что на совместных интервью огонь нашей дружбы вспыхнет с новой силой, мы понимали, что к тому времени для нас обоих это будет просто очередная роль.
Воздух стал плотнее, как будто опустился туман, хотя ночь стояла ясная. Холодный ветер пощекотал шею; я знал, что вокруг никого, но у меня вдруг возникло чувство, что за мной наблюдают. Тело отяжелело, словно придавленное камнями, и меня потянуло в сон.
Из хижины раздался негромкий рык. Я заглянул внутрь. Животных в доме не было, но звук не прекращался. Это вибрировал мой телефон, забытый в ящике стола; будь это и впрямь какой-нибудь койот, я бы удивился меньше. Мой номер был только у Ванессы, а она не станет звонить, пока я пытаюсь выйти из роли.
Я с трудом открыл заклинивший ящик и увидел вибрирующий телефон. Стены хижины задрожали от порыва ветра. Я принял звонок. Несколько секунд тишины. Щелчок. Потрескивание.
А следом – голос, которого я не слышал двадцать лет. Голос, который никак не мог раздаваться в трубке, потому что мертвые не разговаривают.
– Как ты мог?
Я посмотрел на веревку над кроватью. Показалось или и впрямь покачивается, потревоженная невидимыми пальцами? Я выдавил: «Что?» – закашлялся: в горле было сухо, словно я наглотался пыли. Потрескивание. Щелчок.
– Как ты мог?
Те же слова, тот же знакомый, невозможный голос.
– Я… – Я пытался подобрать слова, ответить на вопрос, которого никогда не задавал. Звонок прервался.
Я выронил телефон; все чувства обострились до предела, обрушились на меня, как волна. В глазах потемнело.
Следующее, что я помню, – как ассистентка Ванессы, Эмбер, вытаскивает меня из ванны девятнадцатого века.
– Пожалуйста, – бормотала Эмбер. – Адам, ну пожалуйста.
Одной рукой она поддерживала меня под мышкой, другой молотила по груди. Я был в одежде, по рубашке лилась вода. Когда я пришел в себя, Эмбер, не помня себя от облегчения, плюхнулась на пол и завертела головой, соображая, что делать дальше.
– Позвоню Ванессе, – наконец сказала она.
– Не надо. Пожалуйста, не рассказывай ей.
Она глянула на меня зелеными глазами, в которых еще плескался адреналин, и кивнула. Случившееся останется между нами.
– Что это было, Адам? – помолчав, хрипло спросила она.
Я вспомнил про звонок. Что сказать человеку, который подносит мне бутылки с водой? Этой девушке, которую я едва знаю?