Крис Макдональд – Актер (страница 3)

В Консерватории Несс училась в одной со мной группе – двадцать восьмой, но после выпуска с головой ушла в семейное дело. Ее отец, Аласдер Никсон, был учредителем актерского агентства «Джи-эн-эм» – когда я к ним присоединился, о нем не слышал только ленивый; с тех пор Несс фактически стала моим менеджером. В театральном мы не были близки, по крайней мере до выпускного года, но после она стала одним из столпов моей жизни. Товарно-денежная природа наших отношений вощила ниточку, которая протянулась между нами двадцать лет назад и давно бы растрепалась и порвалась, связывай нас простая дружба.

Когда я переворачивал последнюю страницу, у меня тряслись руки.

– Черт, у тебя опять этот шизанутый взгляд, – сказала она, когда я поднял голову. – Как у матадора.

– Это… идеально.

– Боже, вот давай без этого… Я думала, ты откажешься.

– Думаешь, не потяну?

– Я знаю, что потянешь, я же не дура. Просто не уверена, что тебе стоит за такое браться.

– Зачем тогда привезла?

– Ты актер, Адам. Ты, блин, больше ничего не умеешь. – Она подцепила с блюда сухофруктов ягодку годжи. – Я планировала дать тебе больше времени, но второго такого сценария у нас не будет.

Я подался вперед, сердце бешено стучало в груди от осознания, что она сейчас скажет.

– Момент, оптика, метанарратив! Будешь у нас фениксом, восставшим из пепла. Академия на такое всем составом дрочит.

– Но «Оскара» мне точно не видать. После того, что я сделал.

– Скажешь тоже, грандиозные провалы отлично вписываются в истории о творческом пути. А с правильным фильмом, при удачном стечении обстоятельств…

Я видел, как у нее подергивается правый глаз от мысли о той ночи в Консерватории.

– Я думаю, что это возможно. Но только с правильным настроем.

Я знал, что она права. Читая сценарий, я чувствовал почти физическую потребность сыграть Харрисона. За двадцать с лишним лет не было и дня, когда я не снимался или не готовился к роли, и вынужденный перерыв оказался слишком сильным ударом. В «Ганимеде» мне должно было «стать лучше», но лучше всего я чувствовал себя, когда становился другим человеком. Джонатан называл психотерапию ядом для актера, поэтому все четыре месяца в «Ганимеде» на групповых сеансах я сидел молча, упиваясь чужими историями (для будущих ролей) и литрами огуречной воды. Если от госпитализации и был положительный эффект, заключался он в том, что из клиники я вышел с безупречным водным балансом.

– Я должен его сыграть. – Я жадно втянул запах бумаги, словно держал в руках не пачку листов, а пучок благовоний.

Задрав лицо к небу, Несс разглядывала пальмы; вокруг, поправляя подушки на лежаках, сновал персонал клиники в бежевой форме.

– Если тебе придется вернуться в ту ночь… Адам… Я опасаюсь, что там ты и останешься.

Я хмыкнул и закинул в рот ягоду из горсти, которую Несс отсыпала мне на салфетку.

– Мы должны попытаться, – сказал я.

Она кивнула, не сводя глаз с пальм, не в силах смотреть в мою сторону.

– Это подарок судьбы.

Ее слова оказались пророческими, потому что через девять месяцев после съемки заключительной сцены «Человека из леса» Несс позвонила сообщить, что меня номинировали на «Оскар».

Через пару часов после этой новости я сидел за круглым столом в студии «Голливудского репортера» вместе с другими номинантами. До церемонии оставалось чуть больше месяца.

– Когда ты врываешься внутрь и видишь ее… – сказал Карл Диллейн, двукратный лауреат и шестикратный номинант на «Оскар», признанная душа Голливуда и краеугольный камень актерского бомонда, – этот кадр… твое лицо крупным планом… ей-богу, я увидел, как в тебе что-то умерло. Невероятно, просто невероятно. Никогда не понимал все эти методы-шметоды, но после этой сцены… Уф!

Я глотнул воды и покосился на других актеров за столом. Как легко им даются подобные интервью! У каждого свое амплуа, проработанный до мелочей имидж. Мне, напротив, всегда было трудно играть себя самого, и, несмотря на восторженные отзывы о «Человеке из леса», я до сих пор чувствовал себя изгоем.

Я откашлялся и попытался вспомнить, как звучит мой настоящий голос. В последнее время я активно ставил произношение для будущей роли советского диссидента и, хотя со съемок «Человека из леса» прошло несколько месяцев, то и дело бессознательно переключался на среднезападный говор Харрисона, так что Несс вечно приходилось меня одергивать.

– О Лоренсе Оливье ходит пара историй, – начал я, закатывая рукава вельветового пиджака. Нас всех одели на один манер, в черное – как будто группа лицедеев, обсуждающих актерское ремесло, сама по себе смотрелась недостаточно претенциозно. – Первую вы все знаете: про то, как они с Дастином Хоффманом снимались в «Марафонце». Хоффман пришел на съемочную площадку страшно измотанный: он всю ночь бегал по городу, накручивая себя перед сценой пыток. Оливье спрашивает, какого черта он заявился на площадку в таком виде, на что Хоффман отвечает: «Я вживаюсь в роль». Оливье смотрит на его измученное лицо и говорит: «Мальчик мой, а вы не пробовали просто играть?» Знакомая история, да?

– Конечно. – У Карла заблестели глаза. Остальные согласно покивали.

– Вторая история про то, как Оливье играл в Вест-Энде Отелло. А может, Макбета, не помню. Так вот, в один из вечеров он выдает просто невероятную игру. Из тех, что остаются в памяти до конца жизни. Он чувствует – и другие актеры чувствуют тоже, – что превзошел самого себя. Конец спектакля, овации на десять минут. Но Оливье, ни на кого не глядя, бросается за кулисы и запирается в гримерке. Он в бешенстве. Остальные ничего не понимают. Кто-то из актрис подходит к гримерке, стучит в дверь. «Ларри, ты чего? – говорит она. – Это было великолепно, даже по твоим меркам». Оливье распахивает дверь, хватает ее за руки, аж белый от отчаяния. «Знаю, – говорит он. – Но я понятия не имею, как я это сделал».

Остальные номинанты обменялись кривыми улыбками, слегка разочарованные концовкой.

– То, что я делаю… – продолжил я, – знаю, звучит банально…

Карл саркастично хохотнул.

– …Но мне невероятно повезло, что я могу заниматься любимым делом. Это большая ответственность – не только перед зрителями, но и перед другими актерами, которые многое бы отдали за те возможности, что были у меня.

К горлу подкатил ком; я вспомнил о призраке, который явился мне в хижине, – теперь, зная, что телефон все это время оставался в ящике, я понимал, что это была игра воображения. Лица номинантов смягчились: должно быть, решили, что меня обуревают эмоции.

– Я просто стараюсь, чтобы в тот момент, когда камера наводится на мое лицо, в нем не было ничего случайного.

Наверное, я забуксовал из-за слов Карла о том, что во мне что-то умерло, потому что байки о Лоренсе Оливье пускал в ход не впервые. Это была часть моего образа. Выдающийся актер, умудренный опытом перфекционист, парнишка из рабочей семьи, который выбился в люди, а теперь с триумфом вернулся на сцену. В других интервью я рассказывал о своем детстве на улицах индустриального Киппакса, крошечного городка в пригороде Лидса, и о том, как в семнадцать лет заворачивал конфеты на фабрике «Нестле». Все эти трогательные истории, приправленные щепоткой сурового соцреализма, были детищем Несс и Делайлы Кейрош, нашей великой пиарщицы.

– Все эти истории… – Карл Диллейн взял на себя роль модератора дискуссии. – Ты их узнал от Джонатана Дорса?

Я глубоко вздохнул и стыдливо усмехнулся.

– Не только их, но и все, что я знаю.

Ванесса, стоявшая сбоку от камеры, едва заметно кивнула, одобряя этот жест скромности.

– С момента вашего воссоединения он прямо нарасхват. – Карл подмигнул с едва заметной ехидцей. – Насколько для тебя важно было вернуться к работе с прежним наставником?

Я с улыбкой опустил глаза. В «Человеке из леса», когда Луанна, спасаясь от черствости родных, приходит к Харрисону, беременная от его брата, она не знает о мире ровным счетом ничего – ее всему приходится учить. Утром, когда объявили номинантов, я сказал своей команде, что воссоединение актера-перфекциониста с наставником должно стать частью нашей пиар-кампании.

– Положа руку на сердце, – сказал я, горло пересохло, словно забитое опавшими листьями, – если бы не Джонатан Дорс, я бы здесь сейчас не сидел.

Сцена 2

Моя первая встреча с Джонатаном состоялась в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Он вошел в аудиторию, когда я пытался впечатлить приемную комиссию первым монологом Гамлета. С его появлением воздух в комнате неуловимо изменился, и я невольно бросил взгляд за окно – проверить, не затянуло ли небо тучами.

– У тебя умерла мать? – спросил он, когда я закончил.

Его голос звучал так жутко, что до меня не сразу дошел смысл вопроса. Он гудел как колокол и ввинчивался в конец каждого слова, как дрель в бетон. Услышав вопрос, я беспомощно оглянулся на членов комиссии, ожидая, что они будут шокированы не меньше моего. Но оба, директриса Агги Клэр и заведующий кафедрой сценической речи Даниэль Васкес, молча смотрели на меня, продолжая улыбаться, как пара роботов.

– Да, – ответил я. – От рака.

– «Гамлет». Предсказуемо, что уж.

Джонатан приблизился и остановился передо мной. Он был до ужаса высокий, с длинными паучьими руками и ногами, до того тонкими, что под одеждой проступали кости, и смахивал на персонажа из романов Диккенса.