Крис Бегли – Следующий апокалипсис. Искусство и наука выживания (страница 25)
Почему между препперами и консервативной мыслью существует такая связь?[7] Выживальщиков по определению ждет более тесное взаимодействие с опасными последствиями катастрофы, чем людей, которые к ним не готовятся. Возможно, подготовка к кризису привлекает более консервативных людей, поскольку вписывается в их мировоззрение? Возможно, среди когорты препперов много бывших военных и тех, кто оказывает первую помощь, и эти группы склонны к консерватизму. Или это связано со слиянием культуры выживальщиков/препперов с культурой оружия? По крайней мере, в Северной Америке наблюдается высокая степень совпадения между подготовкой к катастрофе и самообороной, и эта сфера включает в себя огнестрельное оружие. В Соединенных Штатах мало что отделяет левых от правых так четко, как оружие.
Консервативное мышление проявляется в особых психологических потребностях, включающих в себя потребность в порядке, сопротивление переменам и предпочтение традиционным социальным иерархиям{90}. Недавние исследования психологических и физиологических различий между левыми и правыми показали, что консерваторы проявляют больший страх и отвращение, чем либералы, и что консерваторы больше склонны видеть в происходящем угрозу и испытывать страх перед этими угрозами, чем либерально настроенные граждане{91}. Либералы менее боязливы и реже воспринимают происходящее как угрозу. Однако отсутствие страха перед чем бы то ни было не следует путать с неспособностью идентифицировать угрозу. Консерваторы распознают угрозы не лучше либералов, просто одна и та же проблема вызывает в них больший страх. Способность видеть угрозы там, где другие их не замечают, может привести человека в мир препперов. Психологи предполагают: хотя консервативный образ мышления мог быть выгоден людям в те времена, когда группы были малочисленны, а взаимодействие с другими сообществами ограничено, для сложного современного мира мышление либералов подходит лучше{92}. Подобное видение прошлого как мира менее сложного, с гораздо меньшим количеством аутсайдеров, кажется мне сомнительным. Мы находим различия между группировками и создаем аутсайдеров, какими бы хрупкими и странными ни являлись определяющие признаки. Мы живем в сложных социальных системах, и так было всегда. Даже небольшие группы людей создают чрезвычайно сложные социальные миры[8]. Более боязливый, консервативный подход граничит с осторожностью, которая особенно уместна в тех случаях, когда не признать угрозу страшнее, чем ошибочно принять за угрозу то, что ей не является. Возможно, это способствует тому, чтобы отдавать предпочтение людям, являющимся частью вашей собственной группы или клана, что приведет к увеличению усилий со стороны тех, кто разделяет ваши гены.
Чем бы ни были вызваны столь разные реакции, страх консерваторов является более мощной мотивацией, как и сохранение или продолжение традиционного образа жизни. Однако в некоторых сферах ситуация меняется. Так, изменения климата консерваторы боятся меньше, чем либералы. Реакция на пандемию Covid-19 показывает, как под воздействием других факторов ответ на страх становится более сложным. Достаточно взглянуть на бесцеремонную реакцию или насмешки над мерами предосторожности, демонстрируемые правым крылом. Это и
Глядя на наши приготовления к грядущей катастрофе и на сюжеты, подробно описывающие наше видение этого события, следует отметить несколько общих страхов, особенно очевидных и отражающих опасения в настоящем. Прежде это были проблемы, ассоциированные с атомной войной, космосом, коммунизмом и расовым неравенством. Далия Швейцер рассматривает истории о коллапсе в своей книге «Going Viral: Zombies, Viruses, and the End of the World»{93}. Я взял интервью у Швейцер для радиопередачи, которую веду на нашей общественной радиостанции в центральном Кентукки. Она называется «Будущее время», и особое внимание в ней уделяется будущему после пандемии{94}. Мы говорили о мире во время и после пандемии. Швейцер считает, что популярность сюжетов об апокалипсисе базируется на их склонности к моральному упрощению. Например, нам может быть некомфортно с другими группами, но большинство понимают, что у нас нет оснований осуждать или ненавидеть группу исключительно за ее отличия. Однако, если «другой» заражен опасным вирусом, принесенным из иной части мира, мы вправе его опасаться и избегать. Во время нашей беседы Швейцер отметила, что «вирусы остаются мощной и заразной метафорой, способом отграничить „опасных“ людей… способом распространять страх». Она приводит фразу из заявления Дональда Трампа 2015 года, «огромная инфекционная болезнь распространяется через границу в теле иммигрантов», в качестве убедительного примера такого рода ненависти к «другому, чужому». Упрощение сложной ситуации привлекает нас тем, как упрощенная риторика «мы против них» работает на политической арене. Склонность людей упрощать запутанные и сложные реальности прослеживается во всем моем анализе апокалиптических повествований.
Для Швейцер рассказы о вспышках болезни раскрывают о нас гораздо больше, чем изначально предполагалось сюжетными линиями. Ее интересует природа и происхождение страха в этих историях. «Чего мы боимся, и что наш страх говорит о нас?» Проблемы реального мира проникают в эти повествования и в исторических документах раскрывают преобладающие в те времена страхи. Эти страхи отражают что-то осязаемое и опасное, например радиацию, но также указывают на страх перед неизвестностью в целом. Мы наблюдаем это во время появления космических программ в Соединенных Штатах и России в 1950-х и 1960-х годах. К тому времени, когда мы добрались до фильма «Ночь живых мертвецов» 1968 года и романа «Штамм Андромеда» 1969 года, страх перед радиацией сменился страхом перед вирусом из космоса. «Угроза там, наверху», отмечает Швейцер. Но угроза может быть и здесь, внизу. Размещение угрозы в космосе — это наш зашифрованный страх перед людьми, которых мы считаем принципиально непохожими на нас. Возникновение вспышек заболеваний в историях отражает наши страхи перед реальными болезнями и перед незнакомыми, чужими людьми и местами. Сюжеты об эпидемиях 1980–1990-х годов отражали наш страх перед СПИДом и раскрывали наш колониалистский образ «самой темной Африки».
Когда ты родитель, одна из наиболее страшных перспектив — невозможность защитить своих детей, когда они будут в тебе нуждаться, ни в настоящем, ни в будущем. Этот страх пронизывает не только книги об апокалипсисах и препперах, но и реальность. На время, когда я болел малярией, а мы ждали третьего ребенка, эти страхи обрели характер инстинктивных, примитивных. Проявлялось это по-разному, но сны меня посещали самые неприятные. В одном из них, казавшемся до ужаса реальным, я выглянул из окна комнаты дочери: на горизонте виднелся ревущий торнадо. Гигантский и свирепый, он направлялся к нашему дому. У меня перед глазами все поплыло, сердце бешено заколотилось. Мы погибнем, если не уйдем в ту же минуту. Но дочь слишком мала и не сможет долго идти пешком, а сын, спящий в соседней комнате, и того младше. Мне пришлось взять их на руки. Дети крепко спали, и я никак не мог их ловко подхватить и прижать к себе. Я чувствовал себя слабым, неуклюжим и бесконечно медлительным. Рев торнадо был оглушительным. Время истекало, но я ничего не мог поделать. Потом стало слишком поздно: я потерпел неудачу, спасения не было. Торнадо завыл во дворе, и я с ужасом услышал звон стекла разбившихся окон.
Я резко вскочил с постели, напугав жену. Я тяжело дышал, сердце бешено колотилось, и ужас сменился разочарованием от того, что и на этот раз не обошлось без кошмаров. Они посещали меня каждую ночь. Сон был всегда разный, но означал одно и то же: я не в состоянии защитить свою семью. Эти кошмары снились мне несколько месяцев после выздоровления от малярии. Я был слабым, кожа да кости, и по-прежнему с признаками анемии. Мои сны отражали эту беспомощность. Очнувшись от сна о торнадо, я лежал, парализованный депрессией, сопровождавшей эту изнурительную болезнь, и думал о том, что не смог унести даже одного своего ребенка в безопасное место. В этот момент я жил в своем кошмаре. Меня одолевали упрощенные и примитивные мысли о том минимуме, на который я должен быть способен, чтобы обеспечить безопасность своей семьи. Например, я должен быть физически в состоянии нести своих детей, двоих сразу, в безопасное место. Но для защиты близких не всегда нужно тащить их на себе. Даже если такое и потребуется, этого будет явно недостаточно, ведь значимой защитной мерой это не назовешь.