Крейг Браун – One Two Three Four. «Битлз» в ритме времени (страница 67)
Марчелло Мастроянни, актер (из-за восковых битлов видна только его шляпа)
Махатма Ганди, политический деятель (не взяли по настоянию сэра Джозефа Локвуда, главы EMI)
Лео Горси, актер (заретуширован, когда запросил 400 долларов за свое изображение)
Адольф Гитлер (предложен Джоном, но отклонен как слишком противоречивая фигура)
Иисус Христос (предложен Джоном, но отклонен как слишком противоречивая фигура)
98
Если в 1967 году вам исполнилось двадцать лет, то места лучше Сан-Франциско было не найти. Мне было всего десять, и я учился и жил в католической школе-интернате «Фарли-Хаус» в Фарли-Уоллоп, в нескольких милях от Бейзингстока. Мой друг Миллер вдел в волосы цветочек, но майор Уотт велел немедленно его снять. Поговаривали, что майор Уотт — нацистский шпион. Кто-то видел, как ночью на школьном дворе он сигналил фонариком, передавая шифрованное послание немцам.
Милых людей было мало, и встречались они редко. Наш новый учитель истории мистер Уолл носил розовые носки и вообще вид имел богемно-неряшливый, однако вынужден был спешно мотать из школы, когда спустил штаны в ответ на вопрос, какого цвета у него трусы. Милота, цветочки и даже волосы — все это было в дефиците[650].
Я прилежно учился, готовился к конфирмации. Для чего Господь сотворил меня? Господь сотворил меня, дабы я познал Его, возлюбил Его, служил Ему в этом мире и обрел с Ним вечное счастье в последующем. На подготовительных уроках нам доставляло особое удовольствие задавать мистеру Каллахану каверзные вопросы на деликатные темы римско-католической теологии. Все всегда возвращалось к старому доброму необитаемому острову: «Сэр, сэр, сэр! А если бы вы с умирающим некрещеным младенцем попали на необитаемый остров, сэр, а кругом не нашлось бы источника воды, сэр? Вам дозволено было бы использовать слюну, сэр? А мочу, сэр?»
Еженедельно в школе служили две мессы (по средам и воскресеньям) и две адорации, поклонения Святым Дарам (по вторникам и пятницам). На каждой адорации мы пели гимн «Tantum Ergo»:
Пять лет я пел его дважды в неделю. Никто из нас ни разу не спросил, что эти слова значат, да я и до сих пор не знаю. Тайна, поклонение, древнее, постановление… однако не в значении было дело. Вся суть заключалась в звучании; смысл крылся в отсутствии смысла. Латынь была первым языком Господним, и смысл слов возносился прямиком на небеса в благовонных клубах, струившихся из кадильницы: старшеклассники так усердно ею размахивали, что младшеклассники в первом ряду кашляли и отплевывались, окутанные богомерзким чадом.
В середине весеннего триместра вышла «Lady Madonna»[652]. Я отчетливо помню, как услышал песню по радио, которое включили строители, ремонтировавшие школьный бассейн. Название служило идеальным сплавом двух ключевых моментов частного католического образования в Великобритании, намекая, что Пресвятая Дева была из благородных.
Но что это значило? С какой стати Пресвятой Деве нужно сводить концы с концами?[653]
Вслед за «Lady Madonna» вышли «Hey Jude» и «Instant Karma»[654]. Поп-музыка удалялась от смысла, ближе подходя к языку «Tantum Ergo», заставляя значение текста уступать место чему-то такому загадочному.
В скаутских лагерях мы распевали: «Gin gan gooly-gooly-gooly-gooly watch-a, gin gan goo, gin gan goo». На уроках математики чертили диаграммы Венна. Битлы пели «I am the Walrus» («goo-goo-ga-joo»). В Пепельную среду[655] священник раз за разом повторял: «Прах ты и в прах возвратишься»[656] — и втирал пепел нам в лоб. По церковным праздникам мы все шли осматривать убежища священников в усадьбах католиков. Я часто задавался вопросом: а не католики ли группы с латинскими названиями вроде
Мое почтение к далекому небу Сан-Франциско никогда не шло вразрез с почтением к тому, что в другом гимне называлось «Вера отцов»[657]. Помню острое чувство потрясения, когда впервые заметил заглавие в самом верху нот рождественского гимна «Ночной порой у стад своих сидели пастухи». Там рукой нашего учителя музыки было написано: «Носки»[658].
Спустя лет пятьдесят, если не больше, я зарабатываю на жизнь пародиями, превращая осмысленное в чепуху, переводя слова других в их изначальную абракадабру. «Tantum Ergo» отпечатался у меня в мозгу, группа инакомыслящих клеток образовала церковный хор, который в самый неподходящий момент начинает горланить во всю мочь. Но бывает и так, что хор в голове напевает:
Или:
Или:
Тогда воображение переносит меня в «Фарли-Хаус» в деревушку Фарли-Уоллоп под Бейзингстоком, в графстве Гэмпшир. А может быть, оно застряло там навсегда, и я — школьник, который так и не вернулся домой.
99
На заре «Лета любви» Брайан Эпстайн поделился с Джорджем Мартином дерзким планом — провести выступление «Битлз» перед самой большой аудиторией на свете. «Он пришел ко мне и сказал: «Слушай, будет международный телемост, и битлов выбрали представлять нашу страну. Мы будем вещать в прямом эфире для двухсот, если не для трехсот миллионов человек во всех уголках планеты»».
Требовалась «атмосфера вечеринки», а время поджимало, поэтому Эпстайн отрядил Тони Брамвелла собрать для завтрашнего эфира побольше современных звезд. Брамвелл решил прочесать самые модные клубы: «Спикизи», «Кромвеллиан», «Бэг о’нейлз», «Скотч оф Сент-Джеймс»[662]. В «Спикизи» он нашел Кита Муна, «укуренного по самое не могу», который увлеченно швырялся арахисом. Приглашение Мун принял охотно, а вот предложение проспаться отклонил, сказав: «Да ну его, я лучше тут побуду».
В «Скотч оф Сент-Джеймс» Брамвелл нашел Мика Джаггера и объяснил ему, что эфир пойдет на всю планету. Тот с ходу ответил: «Фигня вопрос», чем выдал скрытую толику зависти. «Такую рекламу не купишь», — сказал он. Удача не изменила Брамвеллу и в остальных клубах: он отыскал Эрика Клэптона и нескольких участников
И вот 25 июня 1967 года в студию номер один на Эбби-роуд явились «прекрасные люди»: Джаггер и Ричардс, Марианна Фейтфулл, Грэм Нэш из
Запись эфира «All You Need is Love» — как «Лето любви» в зерне песка[664]. Трубачи (в оркестре всего тринадцать человек, все в обязательных фраках) начинают с «Марсельезы». Пол запевает припев: «Love, love, love», сидя на высоком табурете и закинув ногу на ногу; за его левый наушник заткнут красный цветок. Виолончелисты неотрывно смотрят в ноты. Что они чувствуют, окунаясь в этот дивный новый мир свободной любви, где музыка так сильно отличается от той, к которой они привыкли? Негодуют ли эти серьезные музыканты, эти солидные люди, оттого что им приходится преклоняться перед кучкой укуренных хиппи, или же они в восторге от возможности попасть в эту волшебную вселенную, где «все, за что ни возьмись, — все возможно»?[665]
Джон одной рукой прижимает левый наушник к уху, глаза закрыты, очки съехали на нос, на макушке торчат два цветка, третий — на лбу, как шахтерский фонарик. Он лениво жует жвачку и поет: «Nothing you can say but you can learn how to play the game»[666]. Его, похоже, ничуть не волнует, что он поет для аудитории в 350 миллионов человек, однако же он сосредоточен: не озирается по сторонам, не глядит на присутствующих. Тони Брамвелл сказал потом, что Джон был «взвинчен до предела», хотя производит впечатление полной безмятежности.
Дальше — квартет скрипачей, они сидят кружком, все в очках и очень серьезные; лысый купол одного из них поплавком покачивается в море волос. Первой скрипке, Сидни Саксу, пятьдесят четыре года, а вокруг него — молодые люди лет двадцати или чуть постарше; он также играл на записях «Yesterday» и «Eleanor Rigby».
Камера берет в кадр магнитофон, крутящий пленку, потом дает панораму студии, усыпанной цветами и украшенной разноцветными воздушными шарами, что усиливает иллюзию детского праздника. А вот и брат Пола, Майк, — он сидит на полу, у ног Джона. Ему то ли скучно, то ли он укурился, а может, и то и другое. Наконец мы впервые видим Джорджа: он в красных клешах, шубе и с усами, а позади него Ринго, надежный, как подставка для книг, упоенно стучит по барабанам, строит из себя хиппи — лиловый шелковый пиджак расшит бисером, — но при этом сохраняет морду кирпичом.
Возвращаемся к мощной духовой секции, к славным былым временам. Возглавляет ее трубач Дэвид Мэйсон, сорока одного года от роду, профессор Королевского музыкального колледжа. В 1958-м он играл на флюгельгорне на премьере Девятой симфонии Ральфа Воана-Уильямса[667], под управлением Малькольма Сарджента[668], да еще в присутствии самого композитора[669]. Воану-Уильямсу — ученику Равеля[670], другу Холста[671] — тогда было восемьдесят пять, и до смерти ему оставалось всего три недели. В первые десять лет жизни он успел пообщаться с двоюродным дедом, Чарльзом Дарвином. Когда юный Ральф спросил у маменьки о «Происхождении видов», та ответила: «В Библии сказано, что Господь сотворил мир за шесть дней. Твой двоюродный дедушка Чарльз полагает, что времени на это ушло чуточку больше. Но волноваться не стоит, ведь, как бы то ни было, это настоящее чудо». От Чарльза Дарвина до Джона Леннона всего три рукопожатия: битлы причудливейшим образом складывают время гармошкой[672].