Козин Иван – До первого снега (страница 4)
Тейн встал над ней.
Здесь он стоял в день изгнания. Ринталь поднял молоток. Слово
Элина Ветрик тогда отвернулась.
Не из ненависти.
Не могла смотреть.
Лицо серое, застывшее. Руки сжаты на коленях. Любила, но не защитила. Тейн не простил. Не винил тоже. Вина требует веры, что человек мог поступить иначе.
Тогда никто не поступил иначе.
Он опустился на колено. Выемка в плите ждала — круглая, оплавленная по краям, словно кто-то уже пытался активировать здесь узел и не пережил попытку.
Прежде чем положить кварц, Тейн позволил себе вспомнить.
Дочь. Шесть лет. Две косички. Платье в синий цветочек. Стояла в дверях, держась за косяк, и впервые сказала:
Он помнил звук. Высокий, ломкий, с протяжной гласной в конце. Помнил, как на секунду не понял, что слово обращено к нему. Помнил тепло её щеки, когда подхватил на руки.
Он позволил себе это воспоминание, потому что знал: ещё минута — и оно исчезнет.
Кристалл вошёл в выемку.
Холод ударил мгновенно — от ладони к плечу, к груди, к горлу. Воздух сгустился. Звуки исчезли.
Над плитой пошла рябь.
Тейн увидел прошлое.
Члены Совета сидели полупрозрачные, как дым. Ринталь — с молотком в руке. Он сам — моложе, без шрама, с горящими глазами. Стража держала его за плечи. Элина в первом ряду, прямая, бледная.
Смотрела в пол.
Ринталь поднял молоток и открыл рот.
Тейн знал слово.
Он толкнул волю в узел.
Реальность дрогнула.
Слово, готовое сорваться с губ Ринталя, исчезло. Рот захлопнулся без звука. Молоток не опустился. Стража разжала руки.
Решение Совета не было принято.
Изгнание не состоялось.
В тот же миг память вырвалась.
Слово
И погасло.
Тейн ещё помнил, что дочь произнесла его. Помнил дверной проём, косяк, платье в синий цветочек, её пальцы на дереве.
Но звук исчез.
Факт остался.
Живое исчезло.
Он разжал ладонь. Кристалл стал чёрным, трещина прошла насквозь. Индикатор под перчаткой бился неровно.
Где-то в городе время вздрогнуло.
Два узла соприкоснулись, и резонанс пошёл по улицам, как трещина по стеклу.
Тейн поднялся.
Вышел в ночь.
Часы на башне Арбитров показывали 14:07:22.
Секундная стрелка дрожала на месте.
Тейн шёл через Сектор 7, и мир вокруг сбился с ритма. Мальчик с газетой пробежал мимо, размахивая руками, и тут же пробежал снова — те же движения, тот же взмах. Женщина с корзиной шла вперёд, споткнулась, пошла обратно. Яблоки не падали.
Из окна пекарни доносился один и тот же звон колокольчика.
Пять раз.
Снова пять.
Снова.
Потом раздался крик.
Молодая женщина выбежала из переулка, прижимая ладонь к виску. Споткнулась о булыжник. Упала. Звук удара — короткий, влажный. Кровь растеклась по мостовой.
Часы дёрнулись к 14:07:29.
Откатились обратно.
Кровь втянулась в рану. Женщина поднялась неестественным движением — как кукла, которую потянули за нитки, — и исчезла в переулке.
Через несколько секунд она выбежала снова.
Элиса.
Тейн узнал её. Видел однажды в архиве: она принесла Лиору еду, улыбнулась ему, чужому, так легко, будто мир ещё не требовал платы.
Теперь это лицо ударялось о мостовую каждые семь минут.
Он стоял в тени арки.
Элиса выбегала, падала, умирала. Петля не отпускала. Люди в квартале проживали эти семь минут, не помня предыдущего цикла. Никто не кричал. Никто не пытался остановить её бег.
Первый узел — смерть Элисы.
Второй — его изгнание.
Узлы соприкоснулись и запели в унисон, и этот квартал стал их первой общей раной.
Из боковой улицы вышел Лиор.
Бледный, в архивном плаще, с пятнами чернил на обшлагах. Шёл неровно, не глядя под ноги. Индикатор на его ладони — серебряная точка под кожей — пульсировал быстрее обычного.
Лиор не выбирал этот квартал.
Его привела связь.
Первый узел тянул к месту разрыва.
Он вошёл в зону аномалии и замер.