КОТАБО – Перетекая (страница 4)

– А ты умеешь? – спросил он.

– Учусь, – ответила я.

Я протянула руку к холсту. Не ту, что из плоти и крови, – другую. Ту, что внутри, в том месте, где после акафиста в саду открылась точка, меньше волоса и ярче десяти тысяч солнц. Я коснулась краски. Она была жидкой, холодной, но под её холодом я чувствовала тепло. То самое, которое когда-то согревало меня в этой мастерской, когда он был не врагом, а тем, кто мог показать мне, как цвет становится светом, а свет – жизнью.

– Ты боялся, – сказала я. – Не меня – себя. Ты боялся, что без меня твои картины умрут. Что ты не сможешь писать, потому что некому будет смотреть. Но картины не умирают. Они ждут. Как камни. Как вода. Как свет. Они ждут, когда кто-то придёт и увидит их такими, какие они есть. Не краска на холсте – жизнь, которая застыла, но не кончилась.

Краска под моей рукой стала тёплой. Она перестала течь, перестала расползаться. Она стала плотной, живой, и на её поверхности, как на воде в тихий вечер, начали проступать очертания. Не моего лица – другого. Лица, которого я не знала. Мужского, с глубокими глазами и спокойной улыбкой. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни требования, ни просьбы. Было узнавание.

– Кто это? – спросил Кирилл.

– Тот, кто ждал, – ответила я. – Не ты. Не я. Другой. Тот, кто умеет видеть, не пытаясь владеть.

Лицо на холсте стало проступать ярче, и я узнала его. Это был не Анатолий. Это был тот, кого я видела в золотой реке, когда впервые поняла, что любовь не может быть только моей. Это был тот, кто стоял у Посоха Мира, когда я была звездой. Это был тот, кто ждал, когда я перестану быть краской на чужом холсте и стану собой.

Кирилл смотрел на это лицо, и в его глазах, пустых минуту назад, зажёгся свет. Не тот, что жжёт, – тот, что узнаёт.

– Я видел его, – прошептал он. – В детстве. Во сне. Он приходил ко мне и говорил, что я буду писать. Что я буду тем, кто видит. Я думал, это Бог.

– Это был ты, – сказала я. – Тот, кем ты мог бы быть, если бы не боялся.

– Я боялся.

– Знаю.

Я убрала руку. Лицо на холсте стало бледнеть, таять, но не исчезать – уходить вглубь, туда, где краски хранят память о том, что было, и ждут того, что будет. Кирилл стоял, глядя на холст, и его руки дрожали.

– Что мне делать? – спросил он.

– Писать, – сказала я. – Не меня. Не то, что хочешь иметь. То, что видишь. То, что есть. Просто смотри и пиши. Не бойся, что не получится. Получится. Всегда получается, когда не боишься.

Я повернулась и пошла к выходу. Дверь была там же, где всегда, – тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой, отполированной тысячами прикосновений. Я открыла её. За ней был не коридор, не улица, не город. За ней был свет. Тот самый, что я видела в практике, когда поняла, что ни один человек не вместит этой любви.

– Ты вернёшься? – спросил Кирилл.

– Я никогда не уходила, – ответила я. – Я в твоих картинах. В тех, что ты написал, и в тех, что напишешь. Я в краске, которая течёт по холсту. Я в свете, который ты видишь, когда смотришь на закат. Я в тишине, которая приходит, когда слова кончаются. Я здесь. Всегда здесь.

Я шагнула в свет. Сон растаял. Я проснулась в своей мастерской, на кушетке, где иногда спала, когда работа затягивалась до утра. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня жёлтыми глазами. За окном только начинало светать, и небо было бледным, как старое полотно.

Я лежала и смотрела на потолок, где трещины складывались в карты неведомых земель. Камень на моей груди пульсировал ровно, спокойно. Я знала, что этот сон был не моим. Он был его. И что-то в нём сдвинулось, как сдвигается камень, который лежал на дне реки тысячу лет. Не потому, что кто-то его сдвинул – потому, что вода изменила русло.

Я встала, подошла к мольберту, где стоял чистый холст. Он был пуст, но я уже видела, что будет на нём. Не лицо – свет. Тот, который не гаснет. Тот, который не принадлежит никому.

Я взяла кисть. Начало светать. Кот зевнул и спрыгнул с подоконника.

2. Сон в чужом сне: Анатолий

Это случилось через год после того, как мы с Анатолием расстались. Не расстались – разошлись. Он уехал в Нью-Йорк, я осталась в Риме. Мы говорили по телефону, иногда виделись, когда он прилетал в Европу. Но между нами было расстояние, которое не измеряется милями. Расстояние между тем, чтобы быть вместе, и тем, чтобы быть собой. Я выбрала себя. Он выбрал себя. И это было правильно.

Но в ту ночь я спала, и мне приснилось, что я не в своей мастерской, не в Риме, не в Тоскане. Я была в кабинете, который помнила по одному-единственному разу, но который стал для меня символом всего, что я искала. Кабинет Анатолия. Старинный особняк, высокие окна, запах старого дерева и книг. И картина, которая висела на стене напротив его стола.

Она была там. Та же, что и тогда. Крокодил, лежащий на берегу тропической реки, и двое детей, которые смотрят на него без страха. В пасти крокодила – часы. Старинные, с римскими цифрами. Время, которое он проглотил, но не переварил. Время, которое застыло, но не умерло.

Я стояла перед картиной, и она дышала. Я знала это. В тот первый раз, когда я вошла в этот кабинет, я чувствовала, что картина живая. Но тогда я не могла объяснить, что это значит. Теперь я знала. Она была не картиной – она была дверью. Дверью в сон, который снился кому-то другому. В сон, который был старше меня. В сон, который снился времени.

– Ты пришла, – сказал голос за спиной.

Я обернулась. Анатолий стоял у окна. Он был таким же, как всегда, – спокойный, собранный, с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз. Но что-то в нём было другим. Он был не в своём теле – в том, которое помнило больше, чем он сам. Я видела это. Я видела слои.

– Это твой сон? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он. – Мне кажется, это сон крокодила.

Я посмотрела на картину. Крокодил, который лежал на берегу, вдруг открыл глаза. Они были жёлтыми, с вертикальными зрачками, и в них не было ни зла, ни добра. Было только время. То самое, которое он проглотил, но не мог переварить. Время, которое он держал в себе, как держат семя, которое должно прорасти.

– Он ждал, – сказала я. – Не нас. Время.

– Которое свернулось, – добавил Анатолий.

Он подошёл и встал рядом со мной. Мы смотрели на картину, и в её глубине, за крокодилом, за детьми, за рекой, начинал проступать свет. Не тот, что был в практике, когда я впервые почувствовала, что ни один человек не вместит этой любви. Другой. Тихий, ровный, как дыхание земли, которая помнит всё.

– Ты знаешь, кто это? – спросила я, указывая на свет.

– Это тот, кто был до, – ответил Анатолий. – И тот, кто будет после. Это не бог. Это тишина. Тишина, которая была до слов. Тишина, которая будет после.

– Я видела его в практике, – сказала я. – Я думала, это Бог.

– Это не Бог, – повторил Анатолий. – Это то, что за Богом. То, что за всеми именами. То, что не имеет формы, но может принять любую. Оно ждало. Ждало, когда время свернётся. Ждало, когда те, кто помнит, соберутся в круг. Ждало, когда ты перестанешь быть краской на чужом холсте и станешь собой.

Я посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но в его глазах, которые всегда были ясными, теперь была глубина. Глубина, которой я не видела раньше. Или видела, но не узнавала.

– Ты изменился, – сказала я.

– Я вспомнил, – ответил он. – Не всё. Но достаточно. Я вспомнил, что мы не случайно встретились. Что наша встреча была не в этой жизни. Что она была там, где время сворачивается в кольцо.

– Где?

– Там, где ты была звездой. А я был камнем. Камнем, который помнит всё. Который ждал, когда ты спустишься на землю, чтобы быть с тобой. Не как мужчина с женщиной – как память с тем, кто помнит.

Я закрыла глаза. В темноте я увидела не тьму – свет. Он был таким же, как в практике, но теперь я знала, что это не Бог. Это было то, что за Богом. То, что не имеет имени. То, что мы называем по-разному, но что всегда одно.

– Мы не должны быть вместе, – сказала я.

– Я знаю, – ответил он. – Мы не для того встретились. Мы встретились, чтобы я вспомнил, а ты – научилась писать. Не меня – свет. Тот, который не гаснет.

Я открыла глаза. Картина перед нами изменилась. Крокодил закрыл глаза, и его пасть, в которой были часы, стала мягче, как будто время, которое он держал, наконец перестало быть тяжестью. Дети на берегу улыбались. Река текла быстрее. А в глубине, там, где был свет, начала проступать фигура. Не человеческая, но узнаваемая. Она была соткана из нитей, которые пульсировали в ритме, который я знала.

– Эйдос, – прошептала я.

– Он всегда здесь, – сказал Анатолий. – Он – память. Память о том, что было, и о том, что будет. Он будет с тобой, когда я уйду. Он будет с тобой, когда ты будешь писать. Он будет с тобой, когда время свернётся и ты вернёшься туда, откуда пришла.

Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент сон начал таять. Картина становилась бледнее, Анатолий – прозрачнее, свет – ярче. Я чувствовала, как меня выталкивают из этого сна, как выталкивают из воды, когда заканчивается воздух.

– Мы встретимся? – спросила я.

– Встретимся, – ответил он. – Не здесь. Там, где время не имеет значения. Там, где мы будем не людьми, а тем, чем были всегда. Звездой и камнем. Памятью и светом.

Сон исчез. Я проснулась в своей мастерской, и кот лежал на моей груди, и его тепло было таким же ровным, как пульс камня, который я носила. За окном только начинало светать, и небо было бледным, как старое полотно. Но в этом бледном, в этом сером, в этом предрассветном свете я видела не пустоту – ожидание.