КОТАБО – Перетекая (страница 6)

Она замолчала. Артур стоял рядом, и в тишине мастерской, в запахе масла и скипидара, в пульсации холста, который ещё не высох, было что-то, что не нужно было объяснять. Это нужно было просто чувствовать.

– Ты пришёл не случайно, – сказала она. – Ты пришёл, потому что твой путь и мой – это одна дорога. Просто мы идём с разных сторон.

– Куда? – спросил он.

– Туда, где время сворачивается. Туда, где двенадцать ждут. Туда, где свет, который не гаснет.

Она взяла кисть, окунула её в чистый ультрамарин и, не глядя, провела по холсту. Мазок лёг поверх ещё не высохшей краски, и в этом месте, на границе между синим и белым, начал проступать новый оттенок. Тот, которого не было в палитре. Тот, который она не смешивала. Тот, который пришёл сам.

Артур смотрел на этот цвет, и в его глазах было узнавание.

– Я видел это, – сказал он. – В ледяной пещере, когда учился прошивать реальность. Этот цвет был между слоями. Я думал, это игра света.

– Это не игра, – сказала Криста. – Это – то, что соединяет. Нити, из которых соткана ткань. Ты видел их, когда учился у старика. Я вижу их, когда пишу. Это одно и то же.

Она отложила кисть. Холст был не закончен – он никогда не был закончен. Картины не кончаются, они ждут. Они ждут, когда на них упадет свет, и тогда они оживают. Они ждут, когда кто-то посмотрит на них и увидит не краску – жизнь.

– Ты останешься? – спросила она.

– Если ты позволишь, – ответил Артур.

– Позволю, – сказала она. – Ты нужен мне. Не как учитель, не как ученик. Как тот, кто видит. Чтобы, когда я пишу, кто-то был рядом и видел то, что я не могу увидеть одна.

Он кивнул. Она взяла новую кисть, меньшую, с острым концом, и начала прорабатывать детали. Там, в глубине неба, в самом центре синевы, проступало лицо. Не её, не его, не того, кого можно назвать. Лицо тишины. Лицо, которое было до слов. Лицо, которое будет после.

Артур сел на старый стул, который стоял у стены, и смотрел. Он не мешал. Он просто был. И в этом его присутствии, в этом молчании, в этом внимании было то, что ей было нужно. Не объяснение, не поддержка, не совет. Просто – кто-то, кто видит.

Она писала до вечера. Когда солнце село, мастерская погрузилась в сумерки, она отложила кисть. Холст был почти готов. Не закончен – почти. Ещё нужно было дать ему высохнуть, потом покрыть лаком, потом посмотреть на него при дневном свете, потом что-то исправить, потом оставить как есть.

– Ты чувствуешь? – спросила она.

– Что? – спросил Артур.

– Как он дышит.

Он подошёл к холсту и положил руку на подрамник. Дерево было тёплым, и в его тепле, в вибрации, которая шла от холста, было что-то, что он чувствовал только раз – в ледяной пещере, когда учился прошивать реальность.

– Он дышит, – сказал он. – Как живой.

– Он живой, – сказала Криста. – Он – небо, которое помнит. Он будет жить, пока кто-то смотрит на него и видит не краску – свет.

Она повернулась к нему. В сумерках её лицо было спокойным, но в глазах горел тот же свет, что и на холсте.

– Ты придёшь завтра? – спросила она.

– Приду, – ответил он. – Я хочу понять, как ты это делаешь.

– Не надо понимать, – сказала она. – Надо чувствовать. Как камни в Хибинах. Как ритм пульсара. Как свет, который не гаснет.

Он кивнул. Она улыбнулась и пошла на кухню, где кот требовал ужина.

5. Сон, в котором время было краской

Это случилось через три дня после того, как она закончила небо. Картина ещё сохла, и Криста не трогала её, только заходила в мастерскую по утрам, чтобы посмотреть, как свет ложится на ещё влажную краску. Она ждала. Она не знала, чего ждёт. Но что-то внутри, в той точке в груди, где пульсировала Алатырь-искра, знало.

Она легла спать рано, утомлённая не работой – ожиданием. Кот устроился у неё под боком, и его мурлыканье было ровным, как пульс земли, который она иногда слышала по ночам, когда город затихал.

И тогда пришёл сон.

Она стояла в мастерской, но это была не её мастерская. Это было место, где стены были не из камня – из света. Свет был плотным, как вода, и в нём, как рыбы в глубине, двигались тени. Она узнала это место. Она была здесь когда-то, в начале. Не в этой жизни – в той, где она была звездой. В той, где она смотрела на Землю, когда она ещё была безжизненным камнем, и ждала, когда на ней проснутся те, кто сможет её услышать.

Но теперь здесь был кто-то ещё.

Он стоял у стены, которая была не стеной – холстом. Холст был огромным, во всю стену, и на нём не было краски. Только свет. Свет, который пульсировал в ритме, который она знала.

– Ты пришла, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но в нём была тяжесть, как в камне, который падает в колодец, и ты ждёшь, когда он достигнет воды.

– Учитель, – сказала она. Она не знала, почему назвала его так. Он никогда не был её учителем в этой жизни. Но в той, которая была до, он был. В той, где она училась видеть свет, который не гаснет.

Он повернулся. Его лицо было молодым, но в его глазах, светлых, почти прозрачных, была глубина, которую она видела только у самых старых камней. Камней, которые помнили океан, которого больше нет.

– Я не учитель, – сказал он. – Я – тот, кто напоминает. Ты забыла. Не всё, но достаточно. Я здесь, чтобы ты вспомнила.

– Что я должна вспомнить?

Он указал на холст, который был стеной. На его поверхности, в пульсирующем свете, начали проступать цвета. Они были не яркими – глубокими, как вода в океане, когда смотришь на неё с большой высоты.

Первый был золотым. Не того золота, что блестит, – того, что светится изнутри. Золотом, в котором были все рассветы, которые она видела в детстве, когда просыпалась рано и бежала на кухню, где бабушка уже ставила чайник. Золотом, в котором было тепло материнских рук, когда она была маленькой и ещё не знала, что такое страх.

– Это цвет, которым ты была в Египте, – сказал Учитель. – Ты была писцом. Ты писала знаки, которые были дверями. Ты верила, что слова могут открывать миры. И ты была права.

Криста смотрела на золотой цвет, и он входил в неё, как входит свет в воду. Она чувствовала, как под её пальцами скрипит трость, как пахнет папирус, как жрецы в Карнаке поют свои песни. Она видела свои руки – молодые, быстрые, с чернилами на пальцах. Она выводила знак «небо», и небо открывалось. Она выводила знак «земля», и земля отвечала. Она была счастлива. Не той счастливой, что бывает от обладания, – той, что бывает от присутствия. Она была там, где нужно.

Цвет сменился. Теперь это был красный. Не алый, не киноварный – глубокий, тёмный, как кровь, которая течёт в жилах, когда ты бежишь, и не чувствуешь усталости. Красный, в котором были все закаты, которые она видела в пустыне, когда училась быть никем. Красный, в котором была боль, но не та, что ломает – та, что очищает.

– Это цвет, которым ты была в Персии, – сказал Учитель. – Ты была стражем огня. Ты держала свет, когда его хотели погасить. Ты научилась не бояться тьмы, потому что знала: тьма – это не враг, это другая частота света.

Она чувствовала жар. Он шёл не извне – изнутри, из той точки в груди, которая горела ярче, чем любой огонь. Она видела себя в храме, среди колонн, которые помнили Дария и Кира. Она стояла у алтаря, и пламя лизало камни, и в его свете она видела лица тех, кто придёт через тысячу лет. Она не молилась – она была молитвой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.